Тимофей Калашников 
Изнанка мира

Книга подготовлена для библиотеки Huge Library (Scan, Illustr - Марфушка; OCR, ReadCheck, Conv -  InternetMC) http://huge-library.org/
«Тимофей Калашников Метро 2033: Изнанка мира»: Астрель; Москва; 2012
ISBN 978-5-271-45205-5
Аннотация

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского — культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж — полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Все в мире имеет две стороны. Аверс и реверс у монеты. Хорошее и плохое внутри человека. Свет и тьма. И даже у самого мира тоже есть лицевая и изнаночная сторона. Только вот далеко не всякий человек найдет в себе смелость встретиться с изнанкой мира. Ведь вывернутая жизнь куда страшнее привычного порядка вещей. Особенно для юного, воспитанного в традициях высоких коммунистических идеалов обитателя Красной ветки Московского метро 2033 года. На изнанке мира не в чести дружба и любовь. Долг и верность. Слабости и сомнения. А жизнь и смерть человека здесь — лишь разменная монета, небрежно поставленная на кон в грязных играх власть имущих…

Тимофей Калашников
ИЗНАНКА МИРА

ЧЕТВЕРТЫЙ СЕЗОН
Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

Начинается четвертая осень «Вселенной Метро». Три года назад, запуская портал и читая рукописи первых книг серии, я и понятия не имел, что дело зайдет так далеко. Я вообще стараюсь не заглядывать слишком далеко в будущее и никогда не знаю, что произойдет со мной даже через год — да и планов не строю.
И вот — удивительное дело! — на моей полке стоят двадцать семь книг нашего проекта. За это время мы вместе открыли такие уголки «Вселенной», куда я сам никогда не догадался бы заглянуть — да мне и знания местности бы не хватило.
Главная беда долгосрочных проектов — а тем более проектов креативных — то, что рано или поздно они сдуваются. Набивают читателям оскомину, изживают себя, тонут в самоповторах. Авторы теряют интерес к затее, начинают относиться к ней как к рутине. Тут и сказочке конец.
Выход есть: впускать в проект свежую кровь, давать доступ новым идеям. Никого не тащить сюда силком, отсеивать тех, кого наша новейшая история интересует только как ремесленника. Набирать в команду исследователей и хулиганов, первооткрывателей и изобретателей и не принимать на борт скучающих профессионалов.
За годы, которые я пытаюсь научиться писать, я навыстраивал — и потом сам разрушил — множество наивных теорий насчет того, какая книга нравится читателю, пытался вывести формулу успеха. И только сейчас начинаю понимать простейшую истину: людям нравятся живые книги.
Там, где есть поиск и эксперимент, где есть нарушение запретов и изобретательство, — там есть жизнь. Где царят каноны и законы — пыль, тоска и забвение.
Чтобы открыть четвертый сезон нашего проекта, мы выбрали очень необычную, экспериментальную вещь, роман-мистификацию. Написанная целой группой молодых, дерзких, талантливых авторов, объединившихся под единым псевдонимом, эта книга соединяет в себе лучшее, чтобы создавалось разными писателями для нашей серии. Портал www.metro2033.ru и наша серия сумели объединить — и подружить! — людей из Москвы, Ярославля, Екатеринбурга и Берлина. Это — больше чем здорово. Это — знак. Это — Вселенная в действии!
То метро, та Красная Линия, которые открывает нам Тимофей Калашников, неизвестны даже самым верным и внимательным читателям «Вселенной».
Четвертый сезон вас удивит. Не переключайтесь.

Дмитрий Глуховский

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Уважаемые читатели!
Пожалуйста, не смущайтесь необычным порядком нумерации глав. В этом произведении, как перед стартом, все начинается с минус восьмой (-8) главы, которая, таким образом, является первой, и далее повествование стремится к нулю, он будет достигнут в соответственно, нулевой главе, после чего произойдет переход (как через терминатор) к положительному отсчету.
Стихи для эпиграфов любезно предоставлены Майком Зиновкиным, сетевым поэтом из Архангельска (http://www.stihi.ru/avtor/mikymike).

Пролог
НА ИЗНАНКУ

У изнанки мира свое лицо,
И свой белый, пушистый мех.
Там герой окажется подлецом,
Даже если один за всех.
Там с иллюзий наших сбивают спесь,
Словно груши в чужом саду.
Для меня там тоже местечко есть —
Значит, я туда попаду.

Попаду без таинства, без волшбы,
По скелетам чужим хрустя.
На изнанке мира виднее швы —
Там заштопают и простят.
И такому новому анти-мне
Не к лицу будут честь и стыд.
На изнанке мира (читай — на дне)
Заработаю злом висты.

И расплата мне раскурочит грудь,
Заставляя вмиг онеметь.
Сквозь изнанку мира короче путь,
Но в конце его — только смерть.
Ледяная мгла. Но тогда скажи,
Пожалев на меня патрон,
Отчего от правды, как и от лжи,
Выворачивает нутро?

Перегон Красносельская — Сталинская (бывш. Сокольники). 2033 год, май 

Если крысы не прячутся, значит, все в порядке. Опасности на данный момент нет. По крайней мере, так говорят.
Комиссар проводил взглядом вереницу зверьков, серыми тенями пробежавших вдоль рельса и скрывшихся в щели. Возле заглушенной мотодрезины тоже был слышен уютный шорох и писк. Значит, можно убрать палец с курка и закурить. Человек достал из кармана кисет с табаком и мятую страницу, вырванную из старого журнала. Бумага выцвела от времени, а пролитый некогда чай размыл весь текст. Только на краю листа сохранилась строка с датой — 23 марта 2011. Комиссар задумался и невольно попытался вспомнить: что делал в этот день, больше двадцати лет назад. Кажется, еще в школе учился. Хотя, может, уже в институте первый курс заканчивал. Молодой был. Девушкам нравился. До войны оставалось не так много…
Воспоминания смутным клубком валялись на задворках памяти. Слишком долго он их туда загонял, боясь сойти с ума от отчаяния и безнадежности. Чтобы выжить в новом мире, пришлось стереть из памяти старый. Комиссар хорошо помнил день, когда атомное пламя превратило город наверху в безжизненные руины. Он мог вспомнить множество событий после. А вот что было до… Мужчина поморщился, отгоняя ненужную ностальгию, и оторвал от страницы клочок с датой. Руки привычными движениями насыпали на бумагу табак из кисета и скрутили в трубочку. Щелкнула масляная зажигалка. Тусклый огонек осветил небритое лицо. Прогорклый дым наполнил легкие.
Пока комиссар курил, двое его подчиненных коротали время, обсуждая очередную историю из жизни караванщиков.
— Давай, не томи! Че дальше было-то? — громким шепотом спросил боец в замасленном ватнике у своего соседа. Из-за недельной щетины на лицах и почти одинаковой одежды напарники походили друг на друга, как братья-близнецы, отличаясь только наличием шапки-ушанки у рассказчика. Из-за кокарды с серпом и молотом головной убор был предметом особой гордости владельца. Комиссар недовольно покосился на возмутителей тишины, но промолчал.
Тем временем рассказчик выразительно покачал головой, отчего серп и молот на шапке тускло блеснули, а затем продолжил:
— Так вот… Слышат они скрежет какой-то. Вроде как дрезина едет. Даже стук колес доносится, а вот двигателя не слышно. Хоть ты тресни. Ну, ясное дело, ребята струхнули. Стали фонарем махать, авось заметят да притормозят. А стук все громче. Приближается, значит. Потом еще свист появился. Противный такой. Вдруг, раз… — на этом месте рассказчик выразительно взмахнул руками, стараясь придать убедительности своим словам, отчего потерял равновесие и едва не свалился с дрезины. Однако ему удалось удержаться, ухватившись за приваренный рядом пулемет. Приняв прежнюю позу и поправив драгоценную шапку, он продолжил: — Вдруг раз, значит, свет за поворотом показался. Не раздолбанный фонарь какой-то, а реально, прямо два прожектора. Прикинь! Мужики от этого уже конкретно на очко подсели. Еще бы, такая хрень на тебя несется и тормозить не думает. Короче, стали они по-быстрому барахло с путей в сторону откидывать. А эта штука все ближе! Свистит, грохочет и светится так, словно тебя харей в лампу пихают. Кидают они кидают, а эта дрянь все быстрее на них несется. Короче, еле успели отскочить. Знаешь, че это было? — мужчина в шапке прервался на театральную паузу.
Его собеседник даже привстал с сиденья, словно боялся прослушать ответ.
— Поезд! — мужчина выразительно ткнул пальцем вверх с таким видом, будто только что поведал одну из великих тайн мироздания.
— Да ладно?! — пораженно воскликнул его напарник.
— Шапкой клянусь!!! — ответил рассказчик с такой уверенностью, словно лично там присутствовал.
— В натуре, поезд?
— Сказал же. Только пустой. Без людей. Окна светятся, а внутри никого нет. Даже машиниста.
— А дальше че?
— Все. Проехал мимо и исчез. Мужики портки высушили, чего из товара осталось — собрали и дальше пошли. Первый еще ничего, оклемался, а второй заикой стал. Двух слов теперь связать не может.
— Погоди, а че с товаром-то стало?
— Во! В этом-то вся и фишка. Что не успели с рельс убрать, все в труху размололо.
— Ага, в труху, — согласился комиссар.
Оба сидевших на дрезине вздрогнули и с опаской посмотрели на своего начальника. Тот бросил на шпалу окурок, растоптал его сапогом, а затем добавил:
— Теперь, товарищи, подключаем мозг и начинаем им думать. Понимаю, трудно и не привычно, но надо. Из всего сказанного можно сделать вывод, что этот поезд был привидением. Так?
Бойцы поспешно кивнули. Это получилось так слаженно и синхронно, что выглядело весьма комично. Комиссар усмехнулся и продолжил:
— Как известно, у привидений есть одно общее свойство: их нет физически, поэтому они могут проходить сквозь предметы. Так?
Собеседники опять кивнули не менее дружно.
— Если они могут проходить сквозь предметы, значит, и это привидение должно было пройти сквозь барахло торгашей, не повредив его. Так? — комиссар медленно перевел упорный взгляд с одного на другого.
Оба вновь поспешно закивали, стремясь как можно убедительнее показать согласие.
— В итоге что у нас получается? Два капиталиста решили присвоить часть чужого имущества. Чтобы оправдать недостачу и избежать ответственности, они придумали байку про всякую чертовщину. А вы купились. Стыдно, товарищи коммунисты.
Незадачливые товарищи виновато уставились в пол, всем своим видом выражая глубокую солидарность с мнением начальника. Комиссар еще раз усмехнулся и добавил назидательным тоном:
— А ты, Семенов, учти: еще раз услышу — на Лубянку отправишься. Там с тобой проведут разъяснительную беседу. Можешь не сомневаться.
Названный Семенов опять поспешно закивал головой с таким энтузиазмом, что раритетная шапка едва не свалилась на пол. Послышавшийся вдалеке гул мотора и стук колес избавили несчастных от дальнейшей экзекуции.
— Товарищ комиссар… там это… едут вроде… наверное, наши гости… — запинаясь, промямлил мужчина без шапки.
— Без тебя слышу. По местам!
Семенов кинулся за пулемет. Его напарник схватил фонарь и принялся им размахивать.
На приближающейся дрезине заметили сигнал. Мотор сбавил обороты, раздался противный визг тормозов. Комиссар вышел на несколько шагов вперед и встал рядом со стеной, чтобы не заслонять пулеметчика. После этого он, не торопясь, расстегнул кобуру, достал пистолет и сложил руки за спиной, пряча оружие.
Подъезжающая дрезина катилась все медленнее. Когда до нее оставалось несколько десятков метров, комиссар скомандовал: «Огонь!».
Злобно застучал пулемет. Грохот выстрелов больно ударил по ушам. Туннель озарился снопами искр, выбитых пулями из рельсов, тюбингов и металла платформы. Сидевшие на дрезине люди не успели ничего предпринять: первый же залп изрешетил всех. Водитель обмяк и уткнулся в панель управления. Другие повалились на пол. Кто-то свесился с поручней. Если крики и были, то их заглушал монотонный стук пулемета.
Из темноты перегона раздалась короткая автоматная очередь. Затем еще одна. Однако стреляли не с дрезины, а позади нее. Значит, все шло по плану. Четвертый из маленького отряда, заранее спрятавшийся в недрах перегона, захлопнул ловушку. Сейчас он добивал тех, кто успел спрыгнуть и пытался сбежать.
Стрельба оборвалась так же внезапно, как и началась. После этого грохота, усиленного замкнутым пространством, остальные звуки казались глухими и вялыми. Скрипя тормозами, расстрелянная дрезина немного прокатилась по инерции, пока не замерла в нескольких метрах от стоявшего комиссара.
— Чисто! — донеслось из темноты.
«Вот и хорошо. Привет от Лыкова Петра Анатольевича доставлен по адресу, кому надо. Операция успешно завершилась. Засада удалась. Никто не сбежал. Потерь тоже нет, ведь подъезжавшие даже не успели достать оружие, — на лице комиссара промелькнула скупая улыбка. — Что ж, повышение, теперь обеспечено. Может, даже орден дадут…»
Семенов с напарником подбежали к дрезине, которая теперь напоминала катафалк. Тонкий жестяной лист щитка радиатора больше походил на учебную мишень после пристрелки. Пассажиры выглядели не лучше. Кровь стекала тонкими струйками, исчезая в земле и образуя на шпалах черные лужицы. С центра платформы раздался стон и глухой хрип. Кто-то еще был жив.
— Добить и осмотреть! — рявкнул командир.
Мужчина без шапки достал из-за голенища кирзового сапога нож и запрыгнул на платформу. Хрип превратился в бульканье и через секунду затих.
— Товарищ комиссар… Их здесь нет… — вдруг растерянно сообщил Семенов.
— Как нет?! — взревел командир.
— Сами посмотрите…
Действительно, среди пятерых мертвецов не доставало именно тех двоих, ради кого была организована засада. Да и вообще, вся эта компания мало походила на людей, которых ожидал комиссар и его подчиненные. Судя по объемистым тюкам и бестолковому скарбу, заполнявшему дрезину, убитые были челноками или разнорабочими. Даже оружия у них имелось ровно столько, сколько нужно для душевного спокойствия во время транзита по родной и обычно безопасной Красной ветке. Ошибка? Или намеренная подстава? Оставалась последняя надежда, что тех, за кем охотились, подстрелил четвертый член отряда.
— Григорьев! Они у тебя? — крикнул комиссар в темноту туннеля.
— Нет, — глухо донеслось из перегона. — Здесь только один… пацан какой-то…
— Твою мать…
Планы о повышении рушились, как карточный домик. Мало того, за эдакий провал теперь уже их самих, всех четверых, могли поставить к стенке. Что делать?.. Кто виноват?.. Как исправить?..
— Вы у меня под трибунал пойдете! — в бешенстве заорал комиссар. — Зачем стреляли?
— Так вы же сами… — робко попытался возразить Семенов.
— Ма-алчать!!!
Из перегона снова раздался стук колес и звук работающего мотора. Приближалась еще одна дрезина. По всей вероятности, именно та, из-за которой они тут и торчали. «Теперь операция точно провалена: элемент внезапности потерян, огневой мощи тоже не хватит: дурацкая платформа загородила собой пулемет. Можно уповать лишь на безотказный ПМ, автомат и, черт побери, ружья мертвых челноков. Слишком мало против нескольких опытных бойцов, которые к тому же явно слышали выстрелы и теперь будут начеку. Отпираться и изображать невинность также не получится. Новоприбывшие сразу все поймут и расстреляют здесь же, без суда и следствия».
Несколько долгих секунд комиссар колебался, оценивая сложившуюся ситуацию, взвешивая все за и против. Все-таки еще оставался призрачный шанс исправить ошибку или искупить ее кровью. Может, даже выжить, если повезет. А вот от Лыкова такой щедрости ожидать не стоило.
— Григорьев! Прячься!!! — крикнул командир в темноту. Затем он кивнул на охотничьи ружья, которые расстрелянные не успели достать, и скомандовал подчиненным: — Разбирайте, товарищи.
Даже в полумраке было заметно, как побледнели оба бойца. Однако ослушаться никто не посмел.
Троица затихла в гнетущем ожидании. Размеренный стук колес и рокот двигателя становились все громче. Огонек в темноте туннеля неумолимо приближался.
— Ждать! — громким шепотом приказал командир, опасаясь, что трясущаяся от страха парочка откроет огонь раньше времени. — Только по моей команде.
Тарахтящий мотор резко сбавил темп. Завизжали тормозные колодки. Сточенный металл золотистым шлейфом заструился по шпалам. Похоже, в подъезжающей дрезине заметили преграду и начали экстренно тормозить.
— Ждать!!! — просипел комиссар.
Теперь оставалось лишь надеяться, что из-за расстояния и рева двигателя подъезжающие не слышали стрельбы.
Однако опять все пошло наперекосяк, словно само метро за что-то прогневалось на затаившихся в засаде людей. Дрезина замерла совсем не там, где нужно, а гораздо дальше, и для стрельбы на поражение дистанция оказалась слишком велика. Вряд ли сидящим стрелкам теперь удастся с первого залпа уничтожить всех новоприбывших. Ситуация оборачивалась совсем не в пользу комиссара и его команды. Оба бойца растерянно посмотрели на своего командира, но тот лишь скрипел зубами в бессильной злобе.
Внезапно им в лицо ударил слепящий луч. После нескольких часов, проведенных в темноте, яркий свет больно резанул по глазам. Ощупью, с матом натыкаясь друг на друга, троица мгновенно попряталась за укрытия.
С подъехавшей дрезины не доносилось ни звука. Комиссара прошиб холодный пот: «Раз есть прожектор, значит, это уже не просто обычный транспорт, а боевая бронированная тачанка со всеми надлежащими атрибутами. У нее тогда еще и пулеметное гнездо стоит на возвышении…»
То, что подкатила именно тачанка, подтвердилось уже в следующую секунду. Ее экипаж адекватно оценил препятствие, посеченное пулями на том месте, где они сами должны были проехать. По засаде открыли огонь. С дробным стуком вокруг заплясали пули. Они свистели над головой и гулко ударялись о металл. Звонкий рикошет гулял по туннелю.
Первым не выдержал напарник Семенова. Мужчина поднял руку над двигателем, за которым прятался, и пальнул из трофейного обреза. Владелец шапки последовал его примеру. К несчастью, чтобы навести на цель длинный ствол охотничьего ружья, пришлось наполовину высунуться из-за своего укрытия, и, едва успев спустить курки, он оказался прошит очередью из пулемета. Напарник с ужасом наблюдал, как пули насквозь пронзают боевого товарища, вырывают из тела ошметки плоти пополам с клочками ватника, оставляя за собой след кровавых брызг. Одна из пуль угодила прямо в лицо. От этого ушанка слетела с головы, забрав с собою не меньше половины содержимого черепа. Ружье выпало из рук обезображенного трупа.
Мужчина, наблюдавший смерть напарника, торопливо перекрестился.
— Крестовский, мать твою!!! — заорал комиссар, перекрывая грохот выстрелов. — Е… м не щелкай!!! Светильник, ёпт!!! По нему стреляй!!!
Тот торопливо кивнул. Высунувшись из-за своих укрытий, они попытались попасть в прожектор, но бивший в лицо свет лишал всякой возможности прицелиться. Тачанка виделась одним размазанным пятном. Оставалось стрелять наудачу. Непрерывно строчивший пулемет противника никак не добавлял шансов попасть в злополучный прожектор. Пистолетные пули, как и дробь из обреза, бессильно отскакивали от бронелистов тачанки.
Тем временем пулеметчик сориентировался и сделал поправку на торчащую голову Крестовского. Пули замолотили аккурат в двигатель, за которым тот прятался. Мужчина мгновенно сжался в комок и забормотал:
— Отче наш, иже еси на…
— Я те дам!!! — грозно рявкнул комиссар молившемуся и для убедительности погрозил кулаком. — Отставить, боец!!!
Тот запнулся и поглядел на командира с поистине животным ужасом.
Внезапно комиссар сам взвыл от боли, выронил пистолет и схватился за колено. Повернувшись, чтобы отчитать бойца, он случайно высунул правую ногу, в которую не замедлил вонзиться осколок тюбинга. Сжав зубы, мужчина поднял упавшее оружие. Измазанные своей же кровью пальцы с трудом удержали рифленую рукоять ПМ. Командир поднял руку и расстрелял последние патроны. Затвор сухо щелкнул, возвещая о пустой обойме.
Попытка перезарядить закончилась неудачей: новый магазин просто выскользнул из мокрых от крови пальцев и потерялся в темноте. Последний, третий, лежал в боковом кармане брюк. Несколько мучительно долгих секунд комиссар боролся с пуговицей, которая никак не хотела пройти в петлю. Мешала сильная дрожь — болевой шок отпускал, и трясущиеся пальцы каждый раз соскальзывали.
— Да откройся же, вобла сушеная! — в сердцах выругавшись, он наконец просто оторвал ненавистную пуговицу.
Прохладный металл магазина скользнул под ладонь и с характерным щелчком занял привычное место. Теперь оставалось ждать, чтобы стрелок перенес огонь на Крестовского, но, главное, не отключиться от потери крови.
Вдруг наступила тишина. Она навалилась так внезапно, что обоим выжившим поначалу показалось, будто они оглохли. Спустя несколько секунд зарокотал мотор. Свет, бивший в лицо, начал ослабевать. Комиссар осторожно высунул голову: тачанка дала задний ход и медленно отъезжала. В ярости, с перекошенным от боли лицом он поднял пистолет и сделал несколько выстрелов. Пули бессильно запрыгали по броне, расцветая в темноте яркими снопами искр. В ответ огрызнулся пулемет. Одиночным выстрелом, словно в насмешку.
Крестовский с плохо скрываемым облегчением посмотрел вслед уползающей тачанке. Затем он перевел взгляд на убитого напарника и грустно вздохнул.
— Эх, Женька… — пробормотал он, спрыгнув с дрезины. Подойдя к трупу, он первым делом поднял раритетную шапку и с омерзением вытряхнул из нее отвратительное месиво из крови, мозга и волос. Покрутив в руках головной убор, напарник мертвеца с удовлетворением обнаружил, что вожделенная кокарда не пострадала. Серп и молот по-прежнему тускло мерцали в полумраке. Еще немного поизучав шапку, мужчина разочарованно просунул палец в дырку на том месте, где пуля вышла из головы предыдущего владельца.
«Ладно, сойдет… Машка зашьет. Заодно и отстирает. А ведь теперь шапка-то у меня как заговоренная будет! Пуля в одно место два раза не попадает…» — подумал он.
— Крестовский, дай, чем перевязать… — чуть слышным шепотом произнес комиссар, баюкая раненое колено. — И, это… сходи, глянь, чего там с Григорьевым…

Глава -8
ТАНЦУЮЩИЙ С ТЕНЬЮ

Дуэль между светом и тьмой, между правдой и ложью.
Танцующий с тенью на звеньях разорванных уз,
Когда я умру, положи мне на грудь подорожник
И чёрным дождём окропи нашу звонкую грусть.

Туннели уводят всё глубже и глубже. И нервы
Натянуты так, что на них выступает Тибул.
Пусть нищие духом поют про заоблачный Шервуд —
Заплывшие жиром всегда их поддержат с трибун.

От перебинтованных временем толку немного —
Всего полрожка да дырявый треух со звездой.
Но та бочка меда, в которой отсутствует деготь,
Едва ли кому-нибудь в жилу. Отчаянный вздох.

Схождение: сила на силу и воля на волю —
У марионеток есть шанс оборвать свою нить.
Любовь или ненависть сердце больнее уколет?
Лишь смерть разлучает, чтоб после вновь соединить.

Дрожат секунданты в предчувствии близкой развязки.
Осталось чуть-чуть — пара па. Осторожней, танцор!
Когда я умру, я уйду без патронов и маски
Туда — на поверхность, где солнце. И ветер в лицо.

— Ну и что теперь с этим триппером делать? — Анатолий Лыков большой ладонью тяжело припечатал листок бумаги, лежащий справа от его тарелки, а потом еще более тяжелым взглядом уперся в лицо сына.
В прежние времена Петр вполне мог бы быть актером, кумиром женщин; впрочем, на недостаток женского внимания он не мог жаловаться и сейчас. И дело тут было не только в том, что у него в карманах не переводились патроны. Выразительное лицо, с нагловато-высокомерной улыбкой, частенько кривившей его четко очерченные губы, и атлетическая фигура в сочетании с аурой самоуверенности делали его поистине неотразимым в глазах многочисленных девиц, вздыхавших по красивому парню.
— Что-что… Драться! — сквозь зубы процедил Лыков-младший.
— Драться?! Вот, тоже мне драчун нашелся! Видали? Драться он будет!!! — Лыков сделал широкий жест рукой, который пропал за неимением публики, потому что в маленькой служебной комнате, приспособленной под столовую для высшего начальства, никого, кроме него, сына и дочери, не было.
— Папа, вы еще будете что-нибудь? — спросила Ирина, намеренно игнорируя зарождающийся скандал, так как давно привыкла к напряженным отношениям в своей семье. — И, Петя, ты совсем ничего не ел. Зачем я готовлю?
— Не готовь!
— Ты мне не смей так с сестрой разговаривать! — сорвался на крик голос Лыкова-старшего. — Ишь-то, как с другими, с уродами всякими, так ты у нас рыцарь, на дуэлях дуэльствуешь! А ты с женщиной научись разговаривать, дуэлянт!
— Папа, ну не надо кричать, вас услышат, — сморщила Ирина симпатичный носик.
Она смотрела на мужчин и привычно удивлялась, насколько могут быть не похожими отец и сын. Пожилой, пятидесятипятилетний мужчина, среднего роста, довольно крепкого телосложения, отмеченный уже заметной сединой (непродолжительный период он ее закрашивал, но затем плюнул на бабское  занятие), которую носил с достоинством зрелого, начинающего стареть человека. Размышляя о чем-то, он аккуратными движениями пальцев осторожно поглаживал бородку, за которой ухаживал не без удивительного для самого себя удовольствия, но стоило поглаживаниям перейти к более энергичному массированию кожи под волосами, собеседнику стоило опасаться самых неприятных последствий. И, кажется, сейчас буря приближалась нешуточная.
— Да пусть слышат! Чего уж тут слышать, если и так последняя собака на станции знает: Петр Лыков — убийца! — жарким шепотом проговорил отец.
— Пока еще только подозреваемый. Доказательств у них все равно нет…
— Так будут, будут у них доказательства, разве ты не понимаешь? Будут! Ты видел, что они тут пишут? У них свидетель есть! Твой боец, между прочим, какой-то Григорьев, к ним в руки попал! А отправят его на Лубянку, он что хочешь расскажет!
— Нет, не отправят… И вообще я думаю, что все это вранье. Будь у них живой свидетель, они бы не ультиматумы присылали… — задумчиво протянул Петр.
— Да дело уже не в свидетелях. Как ты мог так позорно провалить операцию?! — вскипел Анатолий. — Я тебе доверял, по-серьезному доверял… Почему вы расстреляли эту проклятую дрезину, не убедившись, что Сомов и Зорин на ней? Зачем это было делать, я тебя спрашиваю?
— Горячка боя… Не разобрались. Наемники увлеклись… Но они уже наказаны.
— Не-е-ет, тут не наемники виноваты. Они — идиоты по определению, чего их наказывать? Тут твоя личная управленческая недоработка! А я тебе говорил, что надо было делать! Говорил!
— Отец, ну как вы понять не хотите, что не подобраться было к их инженеру. Разведка же не всесильна… Не могу же я в голову к Сомову или к Зорину влезть! Операцию по переправке этого бауманца готовили только они. Никого лишних, никого со стороны. Инженеришка этот, школьный друг Зорина-старшего, вел переговоры только с ним лично, а мы даже имени его не знаем. Сроки переправки — неизвестны. Пути — неизвестны. Маскировка — неизвестна. Ноль информации. Еще чудо, что и такие крохи узнать удалось… Нереально было их перехватить. Понимаете? Не-ре-а-ль-но! А удобного случая ждать, пока они свои планы воплощают, тоже нельзя было… — Петр из последних сил старался говорить спокойно и убедительно, однако это давалось ему с трудом.
Он прикрыл веки, чтобы не встречаться взглядом с глазами отца. Эти безоговорочно умные глаза-хамелеоны могли приобретать, в зависимости от ситуации, всезнающую мудрость, а могли стать не по возрасту наивными и потерянными. Но хуже всего Лыкову-старшему удавалось участие и «тошнотворно-бескорыстная» добродетель. В редкие секунды потери самообладания глаза его становились холодными — на грани расчетливой жестокости и трудно сдерживаемого презрения. Многие из тех, кто хорошо знал Анатолия Тимофеевича, отмечали в его взгляде глубину, внимательную проницательность, а временами — задумчивую отстраненность.
— Давай-давай, оправдывай свои провалы. А я тебе скажу, что дальше будет, — Лыков-старший посерел лицом и нахмурился. — Если ты проиграешь свою дурацкую дуэль, то усилишь тень, которая уже брошена на мое имя. Доклад об этом деле Москвину я на некоторое время блокирую, конечно. Но когда этот инженеришка начнет на Красносельской работать, когда они наладят выпуск батареек, когда в партийную кассу пойдут отчисления, когда наши вечно голодные коммунисты увидят, что можно сыто жить, то знаешь, что тогда будет? Зорин со своей чертовой партией выиграет выборы на пятнадцатом пленуме! И немудрено, с такими козырями и полнейший чурбан бы выиграл. В этом случае их и Центр поддержит, а вот тогда я должен буду пустить себе пулю в лоб. Потому что никто, слышишь, никто не снимет Анатолия Лыкова с должности секретаря Северной партячейки! Я в этом кресле умру. Но вот что с тобой и сестрой станется, мне подумать страшно.
— Ну, папа, почему вы так пессимистичны? Столько лет на Сталинской, люди же вас тут любят! — Ирина укоризненно выпятила нижнюю губку. — А вы совсем себя не цените…
— Ценю, моя хорошая, да вот только, ты сама увидишь, до чего народ докатился! Ничего святого! Коммунисты называется: за жрачку мать и отца продадут! — со вздохом сказал Лыков-старший, отодвигая тарелку, на которой еще оставался изрядный кусок прожаренного до золотистой корочки пирога с начинкой из грибов и свинины. — Спасибо, дочка! Вкусно сделала, мать бы тобой гордилась!
— Па, а можно я на Ганзу? — воспользовалась Ирина настроением отца.
— Нет, сейчас время больно неспокойное, чтоб через Красносельскую ехать. Тут пережди. Уж потерпи, моя красавица!

* * *

Неспешным шагом войдя в свой кабинет, секретарь Северной партячейки задержался около большой схемы, занимавшей на стене несколько метров. На ней была вычерчена замысловатая кривая, испещренная разноцветными пометками, красными восклицательными знаками, датами, цифрами, обведенными в жирные круги и квадраты. Анатолий Лыков проследил взглядом извилистую кривую, словно бы опять шаг за шагом проходил повороты, стрелки, погрузочно-разгрузочные площадки. Все это было знакомо как свои пять пальцев, он мог представить себе каждый метр змеящихся рельсов. Кто-то из обитателей станции по аналогии с реалиями давней, забытой всеми войны назвал этот коридор «дорогой жизни». Лыков усмехнулся: удивительно, насколько точно это название отвечало его назначению. Та, старинная дорога, шла по льду озера, соединяя осажденный город, которого сейчас уже наверняка и в помине нет, с «большой землей». По его дороге, сокольнической, в метро доставляли сначала муку, а потом зерно с огромного мукомольного комбината с ласковым названием «Настюша», расположенного на соседней улице от входа станции Сокольники, переименованной в тот же год в Сталинскую.
Но, может быть, впервые Лыков осознал, что схема, к которой он привык относиться как к своей величайшей победе, теперь символизирует его величайшее поражение. Все эти годы она кричала о грандиозных достижениях своего творца. Шутка ли: враз перескочить с должности скромного слесаря-наладчика, в подчинении у которого был всего один ученик — туповатый парень, выгнанный из школы, — до начальника станции, чьи приказы бросались исполнять сотни людей! В одночасье стать отцом-командиром, нежданно получив в руки кубок опьяняющей власти над тысячами голодных. И ведь он любил их, этих дрожащих, испуганных, ни на что не годных людишек, он помогал им, думал за них, спасал, дарил жизнь… Это продолжалось так долго, что вошло в привычку. А вот сейчас подлый кусок бумаги словно насмехался, шепча: все кончилось, все прошло…
— Какие люди были! Какой подъем сознательности! — проговорил вслух секретарь Северной партячейки, чтобы отогнать видение пустого, мертвого коридора. — Жизни своей не щадили, в тяжелейших условиях работали, но смогли ведь, построили дорогу! По подвалам, по канализационным коллекторам проложили рельсы, добыли вагонетки и начали возить сначала муку, потом зерно… Да, условия работы были ужасающие, — он постепенно увлекся и уже даже размахивал руками. — Многие погибли, пожертвовали собой, но сумели обеспечить хлебом своих… да что там, своих! Почитай, все метро несколько лет на этом зерне жило, прирастала Красная ветка могуществом, авторитетом, людьми… даже Полис с нами тогда считался. А как же! Недаром же говорится: хлеб, он всему голова. За хлебушек-то кому хочешь поклонишься…
О-о, в те времена против меня никто и голову поднять не смел! Сам Москвин лебезил. Но что делать, все хорошее когда-нибудь кончается… Закрома мелькомбината опустели, и теперь… Думать не хочется. Не люди, а слякоть одна! Да еще Зорин этот проклятый. Какую змею на груди пригрел, какую мразь неблагодарную!
Мужчина медленно обошел вокруг рабочего стола, бывшего предметом зависти всех, и больших и малых начальников, которые когда-либо бывали у него в гостях либо по делу. Еще бы, при том, что и обычные столы-стулья в метро редкость, никакому отряду сталкеров не под силу было притащить на себе массивные резные кресла, стулья, шкафы, инкрустированные ценными породами дерева. Он любовно обвел взглядом все это богатство, которое когда-то, по построенной через подвалы одноколейке, перекочевало сюда прямиком из кабинета директора Мелькомбината. Кожа, разумеется, пообтерлась за двадцать-то лет, но прорезные латунные накладки с изображением охотничьих сцен блестели как новые.
«Кому все это достанется? Может, Москвин себе заберет? Ведь Зорин, примитив и нищеброд, даже и не оценит этой царской роскоши, как и Сомов, помощничек его… Да и черт с вами! Пусть хоть все разворуют, на дрова пустят, но вот письменный прибор я вам не оставлю! Еще чего! Нет уж, позолоченная бронза, отделанная малахитом, никому из вас не достанется, жирно будет! Надо немедленно переправить его и иные вещи на Ганзу. Да, это надо срочно сделать. Дуэль, конечно, хорошо — Петр в отличной физической форме, и в его победе сомневаться не приходится, но лучше подстраховаться. Это будет правильно», — Лыков позвал дежурного и распорядился начать упаковку.

* * *

К тому, что в туннелях звук играет в особые забавы, не подвластные законам физики, люди уже давно привыкли. В одном перегоне можно слушать биение сердца напарника, а в другом тьма, точно черная вата, проглотит даже выстрел за спиной. Чувство взгляда из темноты тоже меняется от места к месту. Где-то вполне возможен задушевный разговор у костра, а в ином месте кажется, что стоит опустить автомат, как из мгновенно образовавшегося люка кинется чудовище. Тишина и опасность в каждом туннеле сугубо индивидуальны, вроде отпечатков пальцев. Опытные торговцы и караванщики любят хвастать, что с завязанными глазами узнают любой перегон.
В середине участка между Красносельской и Сталинской в тишине ворочался десяток вооруженных людей. На шевронах автоматчиков, занявших оборону вокруг дрезины с пулеметом, поблескивали серп, молот и надписи, сделанные местами облупившейся серебрянкой: ударный отряд гвардейской роты второго стрелкового Краснознаменного полка имени товарища Фрунзе.
Оправдывая громкое название, солдаты носили настоящий камуфляж и бронежилеты. Кроме гвардии, такую роскошь могли позволить только оперативники КГБ с Лубянки. Правда, в отличие от чекистов, форма автоматчиков выглядела изрядно застиранной, а в бронежилетах виднелись залатанные дырки, оставшиеся в наследство от предыдущих владельцев. Красная линия генетически унаследовала многие болезни СССР. Не стал исключением и дефицит. В сравнении с воинами красной гвардии любой пограничник Ганзы мог сойти за преуспевающего сталкера.
Бойцы, приготовившись, замерли вдоль стен туннеля, направив автоматы в сторону Сталинской. Застывшие лица походили на маски. Казалось, еще немного, и можно будет расслышать, как нервы гудят, словно обмотки в трансформаторе. Аура тревоги окутала вооруженных людей, подобно электрическому полю. Повисшего в воздухе напряжения было достаточно, чтобы шарахнул разряд. Друзей так не встречают.
— Командир, а чего церемониться? Может, их это… из пулемета? Как они нас хотели? — предложил бородатый детина, когда тягостная тишина стала окончательно невмоготу.
Голос бойца, под стать комплекции, звучал сочным басом. Остальные гвардейцы одобрительно загудели. Все прекрасно помнили трупы челноков, изорванные пулеметным огнем настолько, что жены и родители с трудом опознали погибших. Если бы не склероз деда-стрелочника, который по ошибке пропустил караван, то именно отряд оказался на месте убитых.
Невысокий здоровяк лет тридцати, с бритым «под ноль» черепом, отрицательно мотнул головой. В молодости он обладал роскошной шевелюрой, однако занятия вольной борьбой и боксом потребовали отказаться от непрактичного и опасного на ринге или татами волосяного покрова. Не изменился внешний вид и после окончания спортивной карьеры. И внешность Федора Сомова была также характерна для представителя силовых единоборств. Широкая, массивная шея, квадратный подбородок, перебитый в двух местах нос, плотно прижатые к лысому черепу уши, правда, одно из них, со сломанным хрящом (результат неспортивного поведения давнего спарринг-партнера), чуть торчало в сторону, добавляя внушительному виду легкий налет комичности.
Бородач, явно разочарованный отказом, покосился на пулемет.
— Скажем, что фашисты. Никто не докажет, — прогудел он.
Как второй по старшинству, этот боец, имя которого все давно забыли и называли просто Лом, мог отстаивать мнение солдат даже после прямого отказа командира. Не по уставу, зато укрепляет боевую группу.
— Нет! — четко ответил Сомов.
Конечно, те, кого они ждали, подобного благородства не заслужили. Однако Федор считал, что недостойно офицеру красной гвардии действовать подлыми методами. Даже с врагами. Иначе чем он станет отличаться от семейки Лыковых? Ублюдкам и предателям народа уподобиться не хотелось.
Короткое слово, подкрепленное личным авторитетом, оказалось понятнее пафосных рассуждений о чести. Металл в голосе дал понять, что тема исчерпана и дальнейшему обсуждению не подлежит. Лом поправил лямку автомата на плече и вернулся к созерцанию темноты.
Томительное ожидание играло на нервах виртуознее любого психоаналитика. Отряд прибыл в оговоренное место гораздо раньше назначенного времени: никто не желал повторения истории с расстрелянными караванщиками. Второй раз враг мог оказаться удачливее.
Вдруг что-то неуловимо изменилось. И первым это почувствовал юноша лет двадцати, высокий и худощавый. Кто-то мог назвать его щуплым, но был бы неправ. Кирилл Зорин, второй сын начальника станции Красносельская, много времени проводил с импровизированной штангой, собранной из подручных материалов. К спортивному снаряду его приучил старший брат Паша, всегда бывший для младшего примером. Кирилл иногда подумывал о том, чтобы пойти по стопам любимого брата, податься в вольнонаемные сталкеры. Внимательность и интуиция, которыми наделила его природа, давали надежду на успех в этой опасной профессии.
Внешность Кирилла была во многом обманчива: жилистый, он не бугрился накачанными мышцами, как Лом или Сомов, но был сильным и выносливым. Его молодое лицо могло показаться невнимательному наблюдателю наивным и в чем-то даже детским: добрый, открытый взгляд многих обманывал. Зорин-младший не видел жизни с ее худшей стороны (спасибо отцу за это), однако обладал острым умом, принципами, которые не нарушал даже под страхом смертной казни. Слабостями Зорина являлись не изжитый до конца юношеской романтизм и, может быть, чрезмерная доверчивость.
Кирилл не понял, что именно случилось, но внезапно происходящее стало ощущаться иначе. На первый взгляд все было на своих местах. Мрак, тишина, люди оставались такими же, как и минуту, и час назад, так что таинственное изменение Кирилл фиксировал буквально шестым чувством. Нечто труднообъяснимое в окружающем пространстве. Это было похоже на тепло, когда не видишь костра.
Спустя минуту в воздухе распространился загадочный запах: странный, незнакомый, но приятный, и все-таки настолько непривычный, что походил на мираж. Конечно, если предположить, что галлюцинации могут пахнуть. Таинственный аромат щекотал ноздри и будил ощущение чего-то вкусного.
Гвардейцы начали недоуменно переглядываться. Каждый верил собственному носу, но желал посмотреть на реакцию соседа. Когда уже весь отряд играл в гляделки, Сомов не выдержал и задал сакраментальный вопрос:
— Все чувствуют?
— Ага… Да… Ты тоже?.. Я думал, глюки… Что это?.. Знакомый запах… Не помню… — наперебой загалдели бойцы.
— Корица, — веско произнес Лом.
— Уверен? — спросил Сомов.
— Да. Бабка с нею пироги пекла, когда мелким был. До войны. Точно, корица.
— Не может быть… Это правда?.. Вот это да…
— Не врал, сукин сын… Я думал, брешет… — слова бородача вызвали новый всплеск возгласов.
— Шелковый путь… — завороженно прошептал Кирилл, озвучив то, что остальные не решились произнести вслух.
Слова парня повисли в воздухе. Не каждый день удается стать свидетелем такого явления. Маленькое чудо, настолько неординарное, что с трудом верится в его реальность, даже убедившись на собственном опыте. Рассказы про подземный шелковый путь были в метро едва ли не единственной легендой кроме Изумрудного города, которая попадала в разряд добрых. Одно из немногих чудес, абсолютно безопасных для людей.
— Командир… это… может, свет погасить? — спросил бородач.
Сомов рассеянно кивнул. Он был поражен встречей с очередной тайной подземелья. За двадцать лет туннельной жизни Федор успел повидать немало паранормального и необъяснимого. Но каждый раз прикосновение к неведомому оказывало поистине магическое влияние. Набившие оскомину байки у костра мгновенно вылетают из головы, когда жизнь сводит лицом к лицу с настоящей мистикой. Это можно было сравнить с чувствами человека, знающего о существовании электричества и все равно поражающегося красоте молнии.
Чьи-то руки погасили маленькую лампу на двигателе дрезины. Тьма охотно вернулась в свои владения. Когда глаза привыкли к ней, под потолком проступила бледная полоса, вытянувшаяся вдоль туннеля. Бойцы замерли, созерцая невероятное зрелище: тонкая серебристая дорожка пыли возникала из ниоткуда и растворялась в никуда. Мелкая взвесь плавала в воздухе, словно кто-то измельчил в порошок и развеял под потолком кусок стекла. Крошечные частички мягко светились в темноте, переливались, поблескивая гранями, едва освещая ребра тюбингов, в то время как дрезина и зачарованные гвардейцы тонули в полутьме. Люди застыли, околдованные волшебным сиянием. Пристальный взгляд замечал, что пыль неторопливо движется в сторону Сталинской.
Раздались возня и лязг металла. Кто-то забрался на дрезину. Спустя мгновение в серебристую полосу вторгся темный силуэт человеческой ладони. Ниже локтя рука сливалась с темнотой. Тусклого света от кружащих пылинок не хватило показать лицо того, кто дерзнул прикоснуться к тайне. Сияние мягко обволакивало кисть, отчего растопыренные пальцы сами начали светиться. Словно не потерпев вторжения грубой материи, пыль завихрилась, крошечные водовороты стремительно кружились и таяли. Потревоженная легенда гасла, пока полностью не растворилась во мраке. Меньше чем за минуту шелковый путь окончательно развеялся.
Еще какое-то время отряд простоял в полной темноте, сохраняя молчание. Сказка кончилась, но люди с неохотой покидали ее объятия: слишком редко метро дарило такие моменты. Наконец щелкнула масляная лампа. Тусклый огонек раздвинул темноту. Гвардейцы еще стояли, уставившись в потолок. Детские улыбки на лицах мужчин постепенно сменялись гримасой обиды. Беспечную радость вытеснило горькое разочарование: метро с рвением тюремщика-садиста выпихнуло своих обитателей назад, в реальность.
Кирилл стоял на дрезине и разглядывал правую ладонь. Парень несколько раз сжал кулак: все цело… кожа на месте… пальцы двигаются…
— Сдурел? — рыкнул Сомов, смекнув, чья конечность развеяла мираж. — А если бы без руки остался?
— Оно же безопасное. Все говорят…
— Потому, что клешни пихать никто не додумался! — командир с трудом удерживался, чтобы не отвесить Зорину подзатыльник. — Вернемся, спроси Ваньку Протеза, куда он свою культю сунул!
— А почему «шелковый путь»? — спросил парень, чтобы перевести неприятный разговор в другое русло.
— Торгаши с Ганзы прозвали, буржуи хреновы, — пояснил бородатый заместитель Сомова. — Типа, прибыль сулит.
— А чего ты хотел? Капиталисты. Каждый мечтает из одного рожка патронов два цинка сделать… — буркнул стоявший рядом гвардеец.
Солдат не договорил. Из черных недр перегона донеслось урчание двигателя. Долгожданные гости наконец соизволили прибыть. Гвардейцы ощетинились автоматами. Мучительное ожидание окончилось, пришло время действий. На лицах заиграли злобные ухмылки. Шелковый путь явно воодушевил каждого бойца маленького отряда. Хотя на Красной ветке господствовал атеизм, а суеверия не поощрялись, солдаты восприняли сказочное явление как добрый знак для грядущей дуэли, и никто уже не сомневался в победе Сомова.
В темноте зародилась крошечная искорка. Через какое-то время светящаяся точка превратилась в пятно. Эхо разносило рокот мотора, но сам транспорт находился еще далеко. Делегация Лыковых спешила к месту встречи. Естественно, дуэль хранилась в глубочайшей тайне от гражданского населения и, тем более, от руководства Партии. Большое начальство, мягко говоря, не одобрило бы грызню за власть на северном участке Красной ветки, ведь как утверждал лозунг: коммунист коммунисту — друг, товарищ и брат! В случае чего чекисты с Лубянки не станут возиться, отделяя правых от виноватых. Головы полетят с обеих сторон.
— Не дай бог, Москвин узнает, — задумчиво произнес Сомов, глядя на приближающийся огонек. — Такую репрессию устроит, мама не горюй…
— Ну, так… — рассеянно отозвался Лом. — Ленин в Мавзолее перевернулся уже небось. Вы с Лыковым, прямо как дворяне-помещики…
— Кремневых пистолетов не хватает, — отшутился Сомов. — Нет, брат, у нас все проще, по-пролетарски: лейтенант красной гвардии вызвал на мордобой завхоза продсклада.
— Командир, ты, конечно, не подумай чего, я всегда и во всем за тебя, но затея бредовая, — приосанился бородатый здоровяк. — До сих пор гадаю, сколько надо выпить, чтоб до такого додуматься?
— Есть другие идеи? Открытая возня со Сталинской окончится в лучшем случае приездом хлопцев из КГБ с последующим расстрелом зачинщиков, а в худшем — гражданской войной. Я не хочу проливать кровь коммунистов. Люди Лыкова не враги нам, просто обмануты. А проклятая семейка уже не отстанет. Либо мы их, либо они нас. Но, впрочем, выдвигай свои конструктивные предложения? А, Лом? — Сомов пристально посмотрел на заместителя.
Бородатый автоматчик с брутальным прозвищем что-то буркнул под нос и отвернулся, даже не пытаясь скрыть скептическое отношение к затее командира. А вот Сомову дуэль виделась единственным выходом из сложившейся ситуации: три года подряд Лыков-младший становился абсолютным победителем партийных соревнований по рукопашному бою среди комсомольцев всей Красной ветки. На этом-то и строился расчет. Петр, как принявший вызов, имел право указать, чем и как желает драться, поэтому ничего иного, как схватки врукопашную, от него и не ждали.
— А коль опять сподлит? — спросил Лом.
— Тогда мочите всех, — коротко ответил Сомов.
— Он тебе точно голову не свернет?
— То, что младшенький мнит себя великим каратистом, не значит, что так оно и есть.
— Ага, а три чемпионских кубка ему Москвин за красивые глаза подарил! — буркнул здоровяк.
— Лом, ты меня разочаровываешь, — с иронией парировал Сомов. — Он бил морды за блестящую побрякушку, а я ломал шеи за право жить. Наверное, есть разница?
— Думаешь, раз ему не приходилось убивать лично, это поможет?
— Так, все! Отставить панику, пессимист хренов! Нет бы подбодрить. А то заладил как попугай: убьет, убьет…
— Да ну тебя! — с раздражением отмахнулся бородач.
Меж тем приближающийся огонек с каждой секундой увеличивался в размерах. Когда гости заметили встречающих, мотор сбросил обороты и дрезина неторопливо подползла к ощетинившимся автоматами гвардейцам. С остановившейся платформы посыпались люди. За считаные секунды не меньше двух десятков угрюмых мужчин рассредоточились вокруг дрезины. В грязных ватниках, вооруженные охотничьими ружьями, они выглядели куда более убого, чем гвардейцы, но настроены были боевито. Озлобленные взгляды гостей бегали от одного автоматчика к другому. По осунувшимся лицам, казалось, можно судить о положении дел на Сталинской. Если даже солдаты голодают, значит, остальным жителям приходится совсем туго. Неудивительно, что Лыковы действуют столь решительно. Еще немного, и для всей династии продовольственного наркома спасение жизни станет гораздо актуальнее борьбы за власть.
Последними с дрезины спрыгнули крепкий парень и старик. Странная пара протиснулась между спинами вооруженных мужчин и встала напротив Сомова. Парень, почти на полголовы возвышавшийся над противником, не замедлил окинуть командира гвардейцев презрительным взглядом. Тот, в свою очередь, одарил врага усмешкой, больше похожей на оскал. Обмен «любезностями» происходил в полнейшей тишине, словно оба считали разговоры ниже своего достоинства. Так же, не говоря ни слова, старик раскрыл черный кейс, который нес в руках. На вафельном полотенце, среди отчетливо видневшихся пятен засохшей крови, покоились две кожаные перчатки, утыканные короткими ржавыми шурупами-саморезами. Не требовалось быть психиатром, чтобы поставить диагноз мастеру, создавшему этот мрачный «шедевр».
Да, заклятый враг, не поразив оригинальностью, все же проявил некоторую изобретательность, выбрав в качестве оружия перчатки с шипами. Наверное, чтобы избежать упреков в избиении и возможном убийстве беззащитного Сомова.
Утыканные ржавыми шурупами перчатки походили на средневековые орудия пыток, хотя на деле являлись изобретением для гладиаторских боев XXI века. Умельцы с Китай-города придумали много любопытных вещей для скучающей публики. Даже массовая гибель населения планеты не истребила в людях тягу к развлечениям. Кое-кто задумался над тем, как веселее скоротать ядерную зиму. Поскольку банальный мордобой с поножовщиной быстро надоели, а народ требовал новых зрелищ, спрос родил-таки предложение. Уже достаточно давно бандитские группировки стали устраивать драки «на варежках». Шутливое название скрывало жестокую забаву. Поначалу противники дрались в брезентовых рукавицах, обмотанных тряпками, которые пропитывались ядовитой слюной из жвал мутантов. Каждое соприкосновение с голой кожей оставляло химический ожог и достаточно быстро парализовало мышцы. Поэтому, щекоча нервы публики, гладиаторы сражались почти голыми. Кажущаяся гуманность была обманчивой: схватки поголовно заканчивались смертельным исходом, так как победитель забивал обездвиженного противника насмерть. Особым мастерством считалось парализовать конечности попарно, растягивая бой на потеху зрителям, которые, подобно древним римлянам, решали: жить или умереть побежденному гладиатору. В зависимости от настроения толпы проигравшему бойцу либо сворачивали шею, либо делали его калекой.
Со временем, для большей зрелищности, бинты начали заменять жуткими на вид приспособлениями. Ржавые шурупы подошли для этого как нельзя лучше. Наносимые ими раны оказывались не слишком глубокими, чтобы гладиатор не истек кровью раньше, чем требуется. Зато один вид таких перчаток вызывал исступленный вой у толпы, жаждущей кровавого зрелища. Жестокое время породило жестокие развлечения…
— Почему один комплект? — настороженно поинтересовался Сомов.
— Второго не нашли. Каждому по одной. Все равно Петр Анатольевич левша, — ответил старик-секундант скрипучим голосом.
— То есть правая ядом не смазана ибо заведомо достанется мне? — иронично заметил Сомов, внимательно наблюдая, как отреагирует Лыков.
— Бери левую, если хочешь, — процедил тот, не позабыв одарить противника очередным презрительным взглядом.
С дрезины гвардейцев раздался металлический лязг, и ствол пулемета уставился на Лыкова. За турелью виднелось мрачное лицо Лома.
— Если опять нае… л — ляжешь первым! — злобно сплюнул здоровяк.
Гости не замедлили наставить ружья в сторону пулеметчика. В свою очередь гвардейцы мгновенно взяли на мушку сопровождающих сына наркома. Несколько томительных секунд пальцы всех присутствующих нервно ерзали на спусковых крючках. Ситуация грозила взорваться в любое мгновение. Сомов аккуратно взял правую перчатку и поднес к лицу, пытаясь на глаз определить присутствие засохшей слизи «скарабея» на ржавых шурупах. И тут чья-то ладонь прикрыла острие, которое торчало сбоку.
— Я же все-таки твой секундант… — произнес Кирилл, нажимая рукой на шурупы и проколов кожу до крови. Потом он попытался пошевелить пальцами, которые с каждым мгновением становились все более и более непослушными. — Кажись, все по-честному. Ох, блин, больно-то как!..
Очевидно удовлетворившись увиденным, Сомов просунул руку в кожаное ложе и коротко кивнул своим бойцам. Гвардейцы нехотя опустили автоматы. Только Лом не спешил отводить пулемет. Лыков высокомерно покосился на ствол, направленный в его сторону, но гордо промолчал и забрал из кейса левую перчатку.
Оба дуэлянта стали разминаться. Командир гвардейцев ограничился десятком отжиманий, несколькими приседаниями и короткой растяжкой. Сын наркома, наоборот, тщательно разминал каждый сустав и долго исполнял различные приемы. Когда он в очередной раз подпрыгнул и живописно, с разворота, махнул ногой, Сомов не выдержал:
— Долго будешь воздух пинать, сынок?
Петр злобно глянул на заклятого врага. Фигура Сомова была под стать лицу: мощный, мускулистый торс, ширина плеч напоминает о былинных богатырях, а кажущиеся кривыми из-за перекачанных бедер ноги — о сказочных прямоходящих медведях.
— Готовы? — спохватившись, спросил старик-секундант.
Противники одновременно кивнули. Так же молча они сошлись и замерли друг против друга. А потом Лыков, не дожидаясь отмашки, пошел в атаку. Короткое резкое движение правой ладонью, чтобы отвлечь внимание, и молниеносный удар левой. Сомов даже не двинулся с места, а просто выставил перед собой руку, вооруженную торчащими шипами. Звякнул столкнувшийся металл. В следующее мгновение мужчина шагнул вперед и въехал парню левым локтем по физиономии. Ошарашенный противник отпрянул, резко размахивая ядовитой перчаткой. Это помешало Сомову развить успех. Дуэлянты вновь оказались на своих местах. Съехавший набок нос, из которого не замедлила брызнуть кровь, изрядно попортил красивое лицо молодого человека. Сын наркома мотнул головой и попробовал утереть кровавые струйки. Острая боль от прикосновения к сломанному хрящу заставила отказаться от этой затеи. Сомов хищно улыбался.
Парень явно не ожидал такого поворота событий. Реальный бой насмерть совсем не походил на спортивные поединки. Петр замер в защитной стойке, не решаясь на следующую попытку. Его оппонент также выжидал. Около минуты дуэлянты буравили друг друга взглядами. Наконец Сомов нарушил гробовую тишину язвительной насмешкой:
— Ну все, юноша! Теперь тебе с кривым носиком девки давать не будут!
Слова попали в цель. Задетое самолюбие подстегнуло Лыкова, и на обидчика обрушился шквал ударов. Командир гвардейцев отразил атаки с бетонным спокойствием, орудуя шипованной перчаткой, как щитом.
Из-за колеи, в которой проходила схватка, оба дуэлянта оказались ограничены в маневре. Никто не желал отводить взгляд от противника, чтобы взглянуть, куда поставить ногу. Приходилось двигаться либо вперед, либо назад. Когда Лыков, не глядя, попытался перешагнуть рельс, то запнулся и едва не рухнул на шпалы. Сомов мгновенно воспользовался оплошностью противника. Споткнувшемуся Петру пришлось выставить правую руку, чтобы защитить шею от удара. Ткань рукава треснула, и сквозь дыры показались четыре параллельные полосы, быстро набухающие кровью. Лыков отшатнулся, баюкая у груди поврежденную руку. Раненая конечность на глазах устрашающе раздулась, а шрамы с рваными краями начали синеть.
— Что, сынок, лапка бо-бо? — ласково поинтересовался мужчина.
Однако на этот раз насмешка не сработала: Лыков заскрипел зубами, но остался на месте. Вот только, судя по глазам, его удержала отнюдь не осторожность, а страх. Дуэль проходила абсолютно нечестно. Более того, враг вел себя неподобающим образом, игнорируя все писаные и неписаные правила. Но самая вопиющая несправедливость заключалась в том, что противник выигрывал. Сын наркома все отчетливее ощущал, как легко может оборваться нить жизни. Животный ужас потихоньку вползал в сознание. То самое чувство, которое он еще никогда не испытывал.
Затаившаяся в глазах Лыкова боязнь не осталась незамеченной Сомовым. Впервые за время дуэли он первым пошел в атаку, и парень едва успел отбить несколько коротких быстрых выпадов. Страх и боль сковали движения, и все боевые приемы куда-то испарились. Юноша судорожно отмахивался здоровой рукой. Только рефлексы, вбитые в память тела годами тренировок, спасали его от смерти.
Командир гвардейцев отступил так же внезапно, как и бросился в атаку, но это было отступление хищника, выжидающего момент для смертельного броска.
От пафосного высокомерия Лыкова не осталось и следа. Теперь Петр смотрел на заклятого врага с плохо скрываемым испугом. Он уже проклинал день, когда согласился на эту авантюру. Трусость, подобно кислоте, разъедала рассудок. Лавина паники смела барьеры разума.
— Хотя бы сдохни, как мужик! — неожиданно рявкнул Сомов.
Эти слова возымели поистине магическое действие. Петр посмотрел на своего врага, как кролик на удава, и безвольно шагнул вперед, подчиняясь приказу. Он слабо попытался защитить живот от удара, но мощный апперкот согнул тело пополам. Когда командир повторно занес руку, в дело вмешался ближайший телохранитель Лыкова. Как видно, нарком приказал, чтобы жизнь сына защитили любой ценой. Судя по скорости, с какой солдат кинулся на помощь, наказание должно было быть весьма суровым. Сомов не успел увернуться от летящего в лицо приклада, с силой отбросившего его назад. В следующее мгновение сталинцы окружили раненого Петра, наглухо закрыв его своими телами. Кольцо ощетинилось ружьями. Двое, подхватив обмякшее тело Лыкова-младшего, потащили парня к дрезине.
Гвардейцы мгновенно вскинули автоматы, готовясь открыть огонь по первому слову. Сомов молча поднялся и потер багровеющую скулу, в которую пришелся удар приклада. С ледяным спокойствием он наблюдал, как Лыкова грузят на платформу.
— Командир? — вопросительно прогудел Лом.
— Пусть уходят.
В дикой спешке сталинцы грузились на дрезину, не забывая держать гвардейцев под прицелом. Взревел двигатель, и через минуту гости окончательно растворились в темноте туннеля. Лишь отдаленный стук колес напоминал о сбежавшей команде Лыкова.
Напряжение спало. Люди вздохнули с облегчением, а затем десяток удивленных взглядов обратился на командира.
— Ему жить осталось не больше часа. Я до печени достал, — ответил тот на повисшие в воздухе невысказанные вопросы.
— А если не достал? — скептически заметил Лом.
— Тогда сутки. Может, двое. В любом случае сдохнет от заражения или воспаления. Наши такие раны лечить не умеют, а на Ганзу мы его не пропустим.
Сомов поднес перчатку к лицу и несколько секунд наблюдал, как с шипов капает кровь. Затем добавил с мрачным удовлетворением:
— Хороший сувенир. Сохраню на память…

* * *

Пальцы правой руки, лежащие на руле, выколачивали мерную дробь. В левой ладони она ощущалась как мягкая вибрация. Мизинец-безымянный-средний-указательный, прикоснувшись к пластику, плавно уходили на новый виток.
«Что дальше делать? — думал мужчина, сидящий в машине. — Какого черта?.. Приехал, сижу, пялюсь в лобовое уже час, и ничего…»
Прорезиненная перчатка медленно опустилась и потерла область паха. Из-за свойств костюма и плотного его прилегания человек сильно потел.
«Парниковый эффект какой-то… финская баня… — ладонь вернулась на рулевое колесо. — Никогда не любил эти костюмы… Скорей бы уж… что-нибудь. А то вот: на тебе, Панин, сто патронов, сходи с ребятами на поверхность, возьми из гаража машину, да жди у ворот… И выйти из-за руля не моги! Хех! — лицо водителя перечеркнула презрительная ухмылка. — Тоже мне, командир… Лыков, мать его!.. Да если б знал, что такая задница будет, ни в жисть бы за сотню не согласился!»
Он наклонился, взял с пола тряпку и, быстро опустив стекло с водительской стороны, протер зеркало.
— Вот, — подытожил он, неистово вертя ручку стеклоподъемника. — Так-то лучше будет.
Но лучше не становилось. Все те же кирпичные стены, заслонявшие двор от улицы, сгнившие под снегом и дождями кузова машин, и нестерпимо тесное пространство четырехколесного детища ульяновского завода сдавливали даже внутренности… Дальше сидеть в машине не было сил. Водитель помотал головой и, открыв дверь, вышел наружу немного размяться. Легкий ветерок трогал листву стоящих во дворе деревьев, чуть наклонял стебли высокой травы, едва слышно пел в пустых окнах уцелевших зданий.
— Эх-х! — грустно вздохнул мужчина. — Снять бы сейчас этот скафандр, вдохнуть воздуха настоящего, а не химическую дрянь. Так ведь нельзя… Или можно?..
Он замер, пытаясь вспомнить давно забытые ощущения ласки ветра на коже, но не смог. Химза… мертвое, грубое слово… Начисто изолируя, вырезая человека из мира, из самой жизни планеты, прорезиненный костюм, словно презерватив, предохранял, оберегал, но лишал возможности чувствовать. Оставалось только мечтать. Мечтать о возвращении в тот город, где когда-то он работал таксистом… Снова, беспечно выставив локоть в открытое окошко, колесить по улицам, на которых бы стояли мужчины и женщины, держащие за руки детей, смотреть, как они входят в магазины… Ему хотелось, чтобы люди жили в домах, гуляли, не встречая мутантов и прочую нечисть, заселившую столицу… Господи, увидеть бы снова бестолковых пешеходов, идущих на красный свет, лезущих под машины, перебегающих дорогу перед бампером, или тех же придурков-велосипедистов!.. О, теперь он не стал бы их материть… Наоборот, жал бы на клаксон, не переставая, громким радостным сигналом приветствуя каждого…
Автоматная очередь резко оборвала его размышления. Мужчина вздрогнул и обернулся. Звуки доносились совсем близко. Сталкеры пробиваются к метро? Стрелять на поверхности больше некому, а мертвый город любит устраивать сюрпризы всем, кто посмел нарушить покой руин. Рядом звонко и часто защелкал пистолет. Следом хлопнуло ружье, совсем близко. Спустя мгновение раздалась оглушительная трескотня сразу нескольких автоматов. Видать, совсем дела плохи, раз патроны не экономят. Страшно подумать, сколько тварей приходится сдерживать таким плотным огнем…
Выстрелы внезапно оборвались, и на несколько секунд воцарилась гнетущая тишина. Руки водителя судорожно вцепились в руль, в ушах сипел клапан противогаза. Мужчина почувствовал, как по вспотевшей спине пробежал холодок. Вот-вот и машина, и он сам окажутся в эпицентре событий. Человек колебался, вовсе не горя желанием узнать, от кого сталкеры спасаются бегством, отчаянно пробиваясь к метро. Когда не помогает пуля из «Калашникова», спуск под землю остается последней надеждой. В радиоактивных развалинах не так много существ, способных преодолеть гермозатвор.
Мужчина нервно погладил кобуру табельного пистолета. Если целый отряд предпочел удирать без оглядки, то что может сделать одиночка, кроме как тоже спасаться бегством? Ключ зажигания замер, повернувшись только на полоборота. Приказ Лыкова-старшего был строг: ждать здесь. А что, если именно этих людей? Вот только про мутантов ничего не говорилось. Очень не вовремя в памяти всплыл рассказ знакомого сталкера из Полиса, группа которого наткнулась на остатки одной из разведывательных экспедиций: бронетранспортер, на котором они планировали вырваться за МКАД, представлял собой кусок смятого металлолома. Какая-то сила вырвала метровые колеса вместе со стойками шасси. Броню покрывали глубокие вмятины и борозды. Боевая машина походила на сухарь, который пожевали и выплюнули. Самой жуткой подробностью рассказа оказалась дыра в правом боку. Искореженный металл на рваных краях был загнут внутрь. Нечто прорвалось именно снаружи. Даже автоматическая пушка в башне не спасла машину и экипаж: от боекомплекта остались лишь стреляные гильзы… Водитель торопливо перекрестился, молясь и богу, и черту, лишь бы не оказаться на месте неудавшейся экспедиции Полиса.
Внезапно в сознании что-то щелкнуло: вход на Сталинскую находился именно с той стороны, откуда звучали выстрелы и топот ног. Люди бежали не к павильону, а от него. Получается, спасались из метро? 
Оформиться дальше мысль не успела: вновь раздалась пальба нескольких автоматов вперемежку с пистолетными щелчками и ружейными залпами. В подворотню, отстреливаясь от кого-то, вбежали три человека. Точнее, четыре. Самый коренастый тащил на себе раненого. Бегущий последним бухнулся в пыль. Вытянувшееся тело конвульсивно дергалось, скрюченные пальцы скребли по асфальту, оставляя за собой след из содранной резины защитных перчаток. Еще живой человек то ли пытался ползти к спасительной машине, то ли просто бился в судорогах агонии.
Свинцовая стайка пуль царапнула створку ворот.
— Панин! — прорычал боец, несущий раненого. — Заводи мотор, скотина!
Водитель онемел: начстанции Лыкова он узнал даже сквозь противогаз. «Да откуда он тут? Как? Почему в него стреляют? Кто этот раненый?» — вопросы вспыхивали, как молнии. Но для сомнений времени уже не осталось. Шустро прыгнув за руль, бывший таксист перегнулся через сиденье и рывком распахнул дверь для пассажиров. Анатолий залетел в салон, задев ногами раненого боковую стойку.
— Гони, Панин! ГОНИ!!!
Преследователи, — а они были уже в прямой видимости беглецов, — открыли напоследок поистине шквальный огонь. Заднее стекло разлетелось вдребезги, пули высекали асфальтовую крошку у самых колес. Второй солдат повис на болтающейся дверце.
— По шинам бьют, гады! Сволочи! — непонятно кому заорал он.
Внезапно мешковатый комбинезон бойца прошила строчка пулевых отверстий. Ломано дернувшись, он выпустил из рук спасительный металл и повалился куда-то вниз, на выцветший асфальт.
Лыков дал короткую ответную очередь и не отпускал спусковой крючок до щелчка, возвестившего, что рожок пуст. Машина набирала ход. Начстанции швырнул автомат в сторону и кинулся к раненому.
— Сынок… сынок…
УАЗ рванулся, повернул за угол и, выписывая лихие виражи, понесся сквозь лабиринт бесчисленных развалин, которые шофер по привычке продолжал называть «Москва».

Глава -7
ШАНС И ГОРДОСТЬ

Висишь на волоске, надеешься на случай,
И выпадает шанс — единственный из ста.
Ведь жизнь так коротка. И жить — гораздо лучше,
Чем глупо умереть: погибнуть и не стать.

Когда припрут к стене, любая роль уместна.
Брезгливости конец, сомненьям вышел срок.
Используй все, что есть: предательскую честность,
Язвительную лесть и девственный порок.

Впивайся в этот шанс — ногтями и зубами,
Врасти в него, как в дерн врастет сорняк любой.
Ведь если хочешь жить — тут не до колебаний.

Но если гордость есть — погибни, как герой.

Азарт и возбуждение бурлили в крови: участие в дуэли и заваруха, последовавшая за ней, оборвались слишком внезапно! Однако войти в отряд и преследовать Лыковых Кирилл не смог — он должен был заступать на очередное дежурство по охране Красносельской. Как всегда в перегоне, напряжение отпустило. К этому парадоксу юноша привык: хотя темнота таила неизвестность, иногда — смертельную, Зорин принадлежал к поколению, которое родилось и выросло в полутьме мира оборванных проводов и рельсов, убегающих за плавный изгиб поворота. Туннели он любил именно такие, округлой формы, которые словно обнимали, мягко охватывали руками тюбингов, гладили щеки чуть влажным воздухом, шорохом ветра шептали о безопасности. И наоборот, сбойки с их острыми углами давили прямизной потолка, хотя и были выше, просторнее.
В отличие от трех бойцов впереди, которых маскировка вынуждала сидеть в полнейшей темноте, вторая линия защитников станции могла позволить себе сигнальные лампочки. В их неярком свете, который не отбрасывал резких теней, шестеро дозорных удобно расположились за баррикадой из мешков с песком. Теоретически ближайшие четыре часа делать им было совершенно нечего.
— Иваныч, ну расскажи чего-нить, твоя очередь! — посмеиваясь, попросил старшина.
— Да чего уж тут рассказывать-то? Все переговорено. Да и нового пока не имеется, — с чуть заметной обидой в голосе отвечал Иваныч. — Челноки-то давно не заглядывали…
— А у тебя своих соображений, что, разве нет? Ну, давай, давай, кто эти черные? Черти, как ты утверждаешь?
— Дык, а кто же?
— А чего у них хвостов нет? Или спецом отстегивают? А где рога? Спиливают? — продолжал уже откровенно зубоскалить старшина. — А копыта прячут, или как?
— Видать, по нонешним временам прислужникам диавола это необязательно, а может, и обгорели, — привычно отбивался Иваныч.
Его предположение встретил дружный хохот.
— Вы лучше службу несите, хохотуны, — насупился Иваныч, и, словно в подтверждение его слов, из туннеля, ведущего с Красносельской, донесся явственный шум.
— Оружие к бою! — скомандовал старшина. — Врубай прожектор.
Яркий свет залил пространство в десяти метрах перед пикетом, погрузившимся в ожидание. Скоро на границе освещенного участка показалась группа людей, сопровождающих груженую платформу. Идущий впереди мигнул фонарем: длинный-короткий-короткий-длинный (световой пароль был подан правильно) и замахал рукой:
— Эй, на посту! Свои. Давайте-ка, песочек отгребите, нам поскорее надо.
— Вы куда, где пропуск? — старшина напустил серьезность, в то время как бойцы убирали с рельсов два увесистых мешка, освобождая проезд.
— Да вот, на перехват идем. Попытаемся у Комсомольской убегших поймать. Хотя вряд ли получится, эти Лыковы по прямой не попрут. Уж больно складно подготовились.
— Так их не смогли остановить? — спросил Кирилл, влезая в разговор старших по званию.
— Нет. Пробились наверх. А мы только дочуру ихнюю заполучили. В тюрьме теперь посидит, папку с братом подождет.
— Как в тюрьме? Ирина? А она-то тут при чем? — задохнулся Кирилл.
— Ты ведь Зорин? — ответил боец, узнав Кирилла. — Так у своего отца и спроси. Он ее арестовывал.
До конца дежурства время тянулось улиткой, оставляя в душе юноши такой же скользкий холодный след.

* * *

Отца в палатке не было, и ждать его можно было очень, очень долго. Прослонявшись с полчаса из угла в угол, не находя себе места, Кирилл налил холодного чаю, оставшегося с утра, даже отпил несколько глотков, но поперхнулся и долго кашлял. Подошел к полке, провел пальцем по корешкам книг и папок, опять сделал несколько кругов по палатке. Потом, чтобы хоть как-то скоротать время, присел к столу и начал разбирать автомат. Это занятие требовало сосредоточенности и незаметно успокоило.
— Вот ведь, пес шелудивый! Сбежал! — Иван Зорин зашел в палатку, держа в руках чайник с кипятком, поставил его на край стола и плюхнулся на свободный стул.
Кирилл посмотрел на отца: не очень высокий, кряжистый, тот словно бы весь состоял из прямых линий и угловатых геометрических фигур. Подстриженная «под горшок» прямая челка почти не закрывала квадратный лоб, испещренный прямыми морщинами, как и квадратное же лицо. Плотная фигура с широкими, прямыми плечами, будто созданными для погон со звездами.
С угловато-непритязательным внешним видом диссонировали глаза Зорина-старшего. Подвижные, любознательные, умные. Иван отнюдь не был узколобым, уткнувшимся в труды Ленина фанатиком-коммунистом, как их любили изображать ганзейцы. Убежденный партиец, он самозабвенно посвящал все свободное время воспитанию сыновей. Бескомпромиссный, жесткий борец за идеалы большевиков, с единомышленниками, соратниками и подчиненными он проявлял себя гибко и по возможности мягко.
— Что, так и не догнали? — Юноша поднес тряпку к масленке, смочил ее и продолжил чистить ствол.
Он сдерживался изо всех сил, довольно успешно изображая спокойную рассудительность. Учитывая характер Зорина-старшего, Кирилл отлично понимал, что если не будет проявлять излишней заинтересованности, то быстрее выведает подробности.
— А-а-а, и не спрашивай! — Иван только махнул рукой. — Убег, как последний трус… Улизнул… — Пальцы мужчины сложились, будто он пытался взять зернышко. — Из-под самого нашего носа…
— Как же это: раненый, и ушел? — Кирилл с любопытством посмотрел на отца.
Тот выглядел очень уставшим. Частое и шумное дыхание, лицо, которое блестело от пота, тускло отражая свет, вздутые на висках вены, набухшие веки, — все говорило о тяжело прожитых годах.
— Сам не знаю, как это произошло, — протянул Зорин, доставая из тумбочки два стакана. — Нам еще поучиться у старого черта. Ты только посмотри, как все спланировал… Одна ловушка за другой! Пока занимали подходы к Сталинской, мы почти настигли эту контру. Еще бы чуток, и точно бы поймали… Самого Анатолия вообще чуть не подстрелили… Случай спас…
— Но… — юноша не успел договорить.
— «Буханка» их ждала возле выхода… Во дворике, рядом со станцией… Почти новая… Наверное, с родного мукомольного завода умыкнули. После Удара ведь много чего осталось, знай лишь, где искать… Как, черт возьми, они для нее топливо сберегли?.. Это для меня прямо загадка. Ну, ладно, не все еще по-ихнему сделалось, — подытожил Зорин, плотно сжав губы и выпячивая подбородок. — А теперь, глянь, что я тебе принес. Неплохо жили наши партийные противники! Пока рядовые товарищи на Сталинской заваривали грибную труху, руководители пили настоящий чай. Ты слышишь? НАСТОЯЩИЙ! А… — махнул он рукой. — Ты даже понять не можешь, что это за чудо: ЧАЙ.
Иван раскрыл небольшую металлическую коробочку, потертые бока которой еще сохранили кое-где яркие краски, понюхал содержимое, а потом насыпал в стаканы по щепотке черных крошек. На его лице явственно проступало выражение блаженства. Потом, взяв чайник, из носика которого все еще поднимался парок, Зорин медленно стал наливать воду, которая стекала по ложке. Высушенные лепестки диковинного чая тут же рванулись вверх. Вода подхватила их, заиграла, словно ветер, гонявший когда-то палую листву по газону… Зорин-старший тряхнул головой. Картины давно ушедшего мира все еще жили в его памяти.
Кирилл дочистил оружие, собрал автомат и поставил его к изголовью своей раскладушки.
— Вот! — сказал он, изображая радость, в то время как внутри весь дрожал от желания и страха спросить про Ирину. — Профилактика окончена! Давай, попробую твой суперчай.
— Оцени, оцени, — ответил отец, лукаво улыбаясь. — Это еще не все! Мы там и конфеты нашли. Я их в детский сад отослал, но вот, не удержался, тебе взял попробовать. Ты уж и вкус конфетный небось забыл?
— И где же ты все это нашел? — непослушными губами произнес Кирилл.
— В комнате у девчонки ихней, когда арестовывал. Еле успел, а то тоже бы улизнула.
— Ирина? — Промасленная ветошь, которой юноша протирал автомат выпала из рук. — Ирину все-таки схватили?
— Да, — Иван поставил стакан на тумбочку и, нагнувшись, стал подбирать с пола масляные тряпки. — Скоро мы над ней такой показательный суд устроим…
— Суд?! — Кирилл не верил собственным ушам.
— Суд, — отец бросил ветошь в ящик под столом. — А потом — казнь… Лыков еще крепко пожалеет, что убежал, позабыв о совести коммуниста.
— Казнь… — прошептал Зорин-младший.
Тело его вмиг обмякло, а нахлынувшие мысли с трудом выстраивались в связную цепочку. «Суд… Казнь. Но это же означает смерть… Бред какой-то! Мы не можем поступить так с девушкой. Мы же хорошие… мы — освободители… за мирную жизнь… за правое дело… Чем она могла провиниться перед нашим правительством? Что такого нужно было сделать? Что сотворить?!»
Кирилл знал Ирину Лыкову с самого детства. Они были ровесниками и ходили в один и тот же класс школы, устроенной на Красносельской. Детей, а тем более девочек, было немного, а таких, как дочка партсекретаря, вообще ни одной. Зорин смотрел на нее издали, как на волшебное видение, не решаясь приблизиться или заговорить… Просто повсюду ходил следом и молчал, боясь и мечтая обратить на себя внимание девушки. Но зеленоглазая блондинка, с прямыми длинными волосами (что в метро было редкостью), с красиво подстриженной челкой, небрежно падающей на глаза, едва ли замечала молчаливого обожателя. В отличие от абсолютного числа своих сверстниц, ее кожа сияла чистотой, и лишь неизбежная для подземелья бледность роднила Ирину с прочими обитателями Метро. Ирина никогда не имела друзей, даже за партой она сидела одна. Детям тяжело было рядом с высокомерной девушкой, к тому же обладающей совершенно несносным характером. Лыкова не умела прощать, идти на компромиссы, договариваться, и совершенно не выносила чьего-либо превосходства: тогда ее лицо искажалось гримасой брезгливого презрения, а глаза обжигали холодом. Однако юноша не хотел признавать, что за этим стоит зависть и злопамятность. Наоборот, он замечал только милый маленький носик и улыбку, открывающую белые, ровные зубы. Он ловил эту редкие проблески радости и всегда улыбался в ответ, но Ирина была рассеянна. Кирилл ее совершенно не интересовал, а скорее всего, и раздражал.
Потом он не раз видел дочку наркома во время вояжей той на Ганзу и обратно. Девочка превратилась в девушку с фигурой под стать лицу — длинные стройные ноги, красивая грудь в сочетании с осиной талией привлекали внимание мужчин всех возрастов, а Кирилла сводили с ума. Однако девушку всегда сопровождали телохранители, и не то что поговорить, но даже просто привлечь ее мимолетный взгляд рядовому Зорину не удавалось. Кирилл никогда не признавался в этом даже себе, но от возможности вступить в отряд сталкеров он отказался именно потому, что тогда лишился бы возможности хоть изредка видеть скучающую красавицу.
«А теперь ее убьют, — думал Кирилл. — Расстреляют или, еще хлеще, наверх погонят… без химзы, без противогаза… А ей только двадцать лет!»
— Папа! — юноша посмотрел на отца. — Ее нельзя казнить!
— Почему это нельзя? — Зорин-старший нахмурил брови.
— Она женщина. Настоящие коммунисты не воюют против женщин…
— В первую очередь она Лыкова! Так? Так! — сам ответил на свой же вопрос Иван. — А значит, дочь свергнутого нами предателя, угнетателя и эксплуататора… Так? Так! И что прикажешь с ней делать? Носить ее на руках? Кормить? Одевать? Она же ни к какой работе не пригодна. Более того, как можно ей доверять? И я тебе еще вот что скажу: размножаться таким гадинам, как эта Ирина, не следует! Понимаешь?
— Я должен ее увидеть, — отцовская тирада, похоже, не достигла сознания адресата. — Как это сделать? Папа!!!
— Что, «папа»?! Что?!
— Пожалуйста! — Кирилл встал перед отцом на колени. — Где Ирина?
— Вот еще! Мало ли тварей на свете?! — Зорин отвел взгляд в сторону. — Так тебе самую ядовитую подавай!
— Пойми, мне нужно ее видеть! — в глазах юноши блестели слезы. — Нужно с ней поговорить!
Иван, не мигая, смотрел на сына.
— Где Ирина?!
— Сын…
Кирилл резко оттолкнул потянувшуюся руку отца.
— Где Ирина?!
Зорин встал, отошел в противоположный угол палатки. Произнес глухо:
— К ней нельзя… она политическая…
— Отец!
— Без разрешения не пустят! Будь ты хоть самим Лениным или… — Зорин запнулся. — Папой Римским.
— ТАК ВЫПИШИ МНЕ ЭТО РАЗРЕШЕНИЕ!!!
Иван обернулся и строго посмотрел на сына. Юноша был в исступлении. Зорин постоял еще немного, видимо что-то обдумывая. Потом подошел к столу, сел, медленно достал из тумбочки лист бумаги и, положив его перед собой, полез в карман за ручкой…

* * *

— Семенов! — начальник смены на Проспекте мира вышел из подсобки в крайнем раздражении.
После вчерашней дикой попойки вид у него был заспанный и помятый. Кровь еще не разгладила кожу щеки, на которой отпечатали причудливые узоры складки рукава, тетрадка, край которой угадывался в резкой прямой линии, и два непонятных предмета, оставивших глубокие борозды.
— Семенов! — крикнул он, хватаясь за голову. — Харэ стучать! И так башка раскалывается!
Пространство вокруг наполнял далекий металлический стук. Бам! Бам! Бам! Бам! Будто молотком по мозгу. Сменный не выдержал и снова позвал Семенова.
— Так это не я, товарищ старшина! — сказал солдат, подбежав к начальнику. — Это в герму стучат…
— И давно?
Голова ужасно болела.
— Давно! — довольный ответом Семенов улыбнулся.
— А что ж ты меня не позвал?!! — рявкнул на паренька старшина.
— Дык, это… — смутился боец. — Найти вас никак не могли…
Старшина лишь махнул рукой и направился к шлюзовой камере, которая служила источником немалого дохода. Открывание гермодверей, по любому поводу и без, категорически запрещалось. Соблюдение непроницаемости было вопросом жизни и смерти. Радиационная пыль, мутанты и атаки неприятеля являлись достаточным аргументом для того, чтобы массивные ворота оставались наглухо закрытыми, а использовался лишь узкий коридорчик с автоматизированной системой шлюзов и камерой дезактивации. Но такие коридоры имелись далеко не везде. Поэтому те станции-счастливицы, которые владели выходами на поверхность, не только в любое время пропускали за добычей своих сталкеров, но и брали за это немалую пошлину с чужих. Через окошко из бронированного стекла можно было легко разглядеть численность и вид скопившихся у ворот существ. В прежние времена, когда работала внешняя фотокамера, не требовалось даже выходить к первой двери, но уже лет десять как сложная видеотехника приказала долго жить.
Крепкий удар подкованным ботинком по шлюзовой двери сразу прекратил дробь с внешней стороны, и там воцарилась полная тишина, но в голове старшины шум все еще раздавался.
— Открывайте скорей! У нас раненый! — у окошка маячили две фигуры.
— Люди, — пробормотал сменный и задумчиво посмотрел в сторону Семенова. — Да-а-а уж… раненый… — протянул он. — И угораздило заступить старшим именно сегодня…
По створке снова ударили. Мужчина очнулся.
— Пароль! — потребовал старшина.
— Какой пароль?!
За дверью послышался слабый стон. А может, это жалобно отозвалась больная голова.
— Мы не с вашей станции… Мы вообще не с Ганзы…
— Вход тридцать патронов. С человека.
— Открывай скорей, сукин ты сын! Получишь вдвое!
Начальник смены тяжело вздохнул и развернулся, чтобы отойти от входа в шлюзовую. Дверь камеры очистки медленно закрылась за ним.
— Ладно… — мужчина сделал еще пару шагов и остановился, пытаясь собраться с мыслями. — Кирюхин, Власов, готовьте раствор! Сейчас этих, с поверхности, будете чистить! Потом в карантин их. А я пошел докладывать о незваных гостях.

* * *

На станции Сталинская, бессменной столице северо-востока Красной ветки, жизнь текла по привычному распорядку. Казалось, что смены руководства никто и не заметил. Или на эту смену всем было просто плевать. Общественные учреждения — баня, грибные плантации, детский сад, лазарет, столовая — работали по заведенному графику. Даже лозунги, столь любимые прежним секретарем Анатолием Лыковым, продолжали висеть на своих местах, пересекая пространство между колоннами и призывая трудящихся что-то там усилить, укрепить, умножить, да и вообще решительнее ковать победу коммунизма. Вот, вероятно, этим сталинцы и занимались, потому что праздношатающихся людей заметно не было, и только посередине платформы прохаживались два красноармейца.
— Где у вас тут тюрьма? — Кирилл постарался придать своему голосу солидности.
— С какой целью интересуешься, боец? — подозрительно сощурился патрульный.
— Кирилл Зорин, ординарец Сомова. У меня пропуск, мне надо арестованную допросить, — приврать про то, что он был ординарцем, Зорин придумал по дороге сюда, справедливо рассудив, что правда это или нет, никто выяснять не будет, а про то, что он выступал в дуэли как секундант Сомова, знали многие.
— Следуй за мной, — невозмутимо велел патрульный.
Шагая в торец платформы, спускаясь вниз по лестницам и углубляясь в служебные переходы, Кирилл не мог побороть дрожь: неужели сейчас он увидит Ирину? Как она? Наверное, испугана, переживает. Надо будет ее как-то успокоить…
Провожатый остановился перед красноармейцем в шинели и буденовке с нашитой красной звездой. В руках боец сжимал винтовку со штыком, преграждая доступ к двери, обшитой металлом. Неожиданное волнение обуяло Зорина, сердце бешено забилось.
Кирилл не мог понять, что вдруг с ним произошло, но спина моментально намокла, а материал под мышками прилип к коже. Постаравшись успокоить дыхание, он двинулся вперед.
— Что надо? — еще на подходе окликнул его часовой.
— Я на допрос… — ответил Зорин. — К Лыковой.
— Разрешение на вход! — часовой внимательно посмотрел на юношу.
Зорин достал записку отца и протянул караульному. Тот развернул бумагу, прочитал и сунул в карман шинели.
— А-а… — юноша потянулся за рукой красноармейца.
— Одноразовое, — пояснил тот. — Проходи!
Первое, что почувствовал Зорин, закрывая за собой дверь, — гнетущая влажная прохлада. И еще чуть уловимый гнилой запах подземной сырости казематов.
— Вы к кому? — охранник, сидевший за столом напротив входа, пристально посмотрел на Кирилла.
— К Лыковой, — сухо отозвался юноша.
Тюремщик опустил глаза. Тетрадные листы приятно зашелестели. Записей в журнале была тьма. Мужчина перевернул страницу. Потом еще, и еще одну. Указательный палец заскользил по фамилиям и порядковым номерам камер.
— Она только вчера была арестована, — сказал Кирилл, пораженный фарсом, который разыгрывался перед ним.
— А мне все едино — вчера или позавчера, — пробубнил охранник. — У нас, вишь, заключенные по фамилиям проходят, а фамилии по алфавиту записаны… ага! Нашел. Лыкова И. А., камера номер девять… Идите за мной.
Красноармеец отошел от стола, поправил связку ключей на боку и, неторопливо, разглядывая потолок и стены, двинулся по коридору. Остановившись возле одной из дверей, достал из шкафчика, висевшего рядом на стене, огарок свечи и зажег фитиль.
— Нате, — сказал он, передавая Зорину подсвечник. — В камерах свет не предусмотрен.
Пламя в руке Кирилла затрепетало.
— Осторожно… Захочете выйти, стучите.
— Ирина? Лыкова? Ты здесь? — оглядывая маленькую, абсолютно пустую комнатку, Кирилл никак не мог понять, куда же девалась девушка, потому что на первый взгляд тут никого не было.
— Кто вы?.. — донеслось из самого темного угла.
— Ира, не бойся, это я, Зорин, — Кирилл поставил подсвечник на пол. — Мы с тобой в школу вместе ходили… Помнишь?
Девушка подошла ближе, встала на колени и протянула трясущиеся ладони к свече. Огонек осветил испуганные глаза на измученном лице. Кирилл быстро скинул с себя бушлат и набросил ей на плечи.
— Спасибо, — проговорила Лыкова дрожащим голосом. — А поесть у тебя ничего нет?
Зорин опешил. Он совершенно не ожидал подобного вопроса.
— Тебя что, не кормили? Сволочи!
Ирина, уже не сдерживаясь, залилась слезами. Сердце юноши сжалось. Любимая… его любимая томится в тюрьме, в этом холоде, в этой темноте… Да еще и голодная! Зорин вскочил на ноги и стал барабанить в дверь. Снаружи раздались частые шаги. Охранник приоткрыл глазок и посмотрел внутрь.
— Чего надо?
— Открывай, давай!
Глазок закрылся. Ключ дважды повернулся в замке, и дверь распахнулась.
— Я щас… я мигом! — Кирилл оттолкнул тюремщика и вылетел из камеры.

В общественной столовой, расположенной в сбойке, народу не было. Обеденное время уже прошло, так что две полусонные тетки лениво махали тряпками над длинным столом. Здесь сохранялось типажное соответствие: та, что потолще, была поварихой, вторая, тощая, — посудомойкой. Увидев Зорина, они встрепенулись и вообще бросили уборку.
— Что-нибудь с обеда осталось? — от волнения Кирилл даже не мог стоять на месте.
— А талоны есть? — осведомилась толстая.
— Вот эти, с Красносельской, принимаете?
— Не знаю даже… Раньше-то не велено было, а теперь как? Не было еще распоряжения вас кормить, — толстуха смотрела на Кирилла с сомнением.
— Я Зорин, ординарец Сомова, — сказал он, прибегая к уже проверенному вранью. — Распоряжение сегодня же вечером получите. Вот только доложу, кому надо. А пока дайте попробовать, чем вы тут народ травите!
— Проверка, что ли? Так бы сразу и говорили, — проворковала толстуха. — У нас все в порядке, все по нормам… Вот извольте сюда присесть.
— Мне некогда тут, на допрос надо. В тюрьму. Так что как-нибудь упакуйте еду.
— Сухпай дать? Или вот, могу в котелочек, а потом заберу посуду из тюрьмы-то… — засуетилась повариха, исчезая в помещении кухни и гремя там кастрюлями.
— А поскорее можно? — Зорин уже приплясывал от нетерпения. Ему казалось, что с каждой минутой голод мучает Иринку все больше, а эта, толстозадая, даже не думает торопиться.
— Вот кашка с грибочками, даже мяско в ней, — тетка улыбалась, по-видимому очень довольная, что проверка так быстро покидает ее территорию. — А вот тут, в тряпочке, шанежки, и ложка завернута. Приятного вам аппетита!
— Спасибо, — Зорин буквально выхватил из протянутых рук потертую миску, накрытую крышкой, с лежащим на ней свертком.
— Вы уж доложите там, что у нас все по нормам… — донеслось ему вслед.
Но далеко уйти он не успел.
— Молодой человек…
Зорин обернулся. Перед ним стоял незнакомый старичок.
— Что такое? Я очень спешу! — только вбитое в подкорку уважение к пожилым людям мешало юноше отстранить деда с дороги.
— Буквально одна минутка, — заговорщицки подмигнул тот. — У вас невеста есть?
— Невеста? — переспросил Зорин.
— Ну, подруга там… Красавица, наверняка? — глаза деда утонули в хитром прищуре.
Кирилл буквально опешил от такой проницательности, не понимая, как его потаенные мысли стали известны этому сморчку.
— Уж поверьте жизненному опыту, ничто так не радует женщину, как дорогие вещи, — продолжал незнакомец, а потом быстро посмотрел по сторонам и предложил: — Давайте уйдем с прохода?
Кирилл ничего не понимал, но все же позволил увлечь себя к стене.
— Вы не подумайте ничего такого, я не пьяница… и не вор, — добавил старик, когда юноша остановился. — Это подарок.
Он вытащил из-за пазухи какую-то вещицу.
— Вы только гляньте, какие красивые! Очень красивые… женские… — перед носом Кирилла покачивались маленькие часики, украшенные мелкой россыпью сверкающих камешков. — Знаете, кто мне их подарил?
«Спекулянт… позор рода людского… ужаснейший человек… Что они развели здесь, на Сталинской?» — мелькнуло в голове.
— О-о-о, молодой человек, эти часы подарила мне сама Лыкова! — продолжал говорить незнакомец, безошибочно замечая вспыхнувший интерес в глазах потенциального покупателя. — Ирина Лыкова, может, слыхали? Дочка бывшего диктатора…
Юноша выбросил вперед ладонь и попытался схватить безделушку.
— Пятьдесят патронов, и безо всякого торга! — старик обиженно отодвинулся. — Сами видите, какая вещь! Впрочем, могу взять продуктами…
— Ах, ты! — Кирилл засопел и свободной рукой крепко ухватил запястье незадачливого коммерсанта. — Капиталист проклятый! На чужой беде наживаешься, сволота?! Да я тебя в ЧК сведу! Патрулю сдам!
Старик испуганно закрутил головой, а потом с недюжинной силой попытался вывернуться, но Кирилл держал цепко, чувствуя, что должен на ком-то выместить накопившуюся злость.
— Слушай, командир, отпусти… Отпусти, а? Ну, что я тебе? — сдался вдруг дед, переставая сопротивляться. — Хочешь, цацку эту за так отдам? Только отпусти…
Зорин разжал пальцы. Старик чуть не ударился затылком о тюбинг стены. Потом кинул часы юноше и моментально исчез.

Красноармеец у бронированной двери запомнил Зорина и пропустил беспрепятственно. А вот представитель внутренней охраны смотрел с явным неодобрением и отнюдь не спешил вылезти из-за стола, чтобы открыть камеру.
— А что у тебя в миске? — начал он ворчливым тоном, перейдя на «ты». — И почему бушлат в камере оставил? Это неположено. И свет забирать надо…
— А голодом морить — положено? А грабить — положено? А ты хочешь, чтоб она умерла тут?! — вскипел Кирилл, поднося к носу тюремщика кулак, в котором были зажаты отвоеванные часы. — Смотри у меня! За издевательства под трибунал пойдешь! Вы что тут развели? Концлагерь?! Я Сомову скажу, он быстро с вами разберется…
— Тут не курорт, а исправительное учреждение. Двадцать лет работаю, и никто еще не умирал, — не испугался угроз тюремщик и с обидой добавил: — А если начнем разбираться, то ей кусаться тоже не положено. И ни ты, и никакой Сомов разрешить этого заключенным не можете. А если разрешит, то тогда сами их и сторожите! Понаехали тут…
Шаркая ногами, он неторопливо приблизился к двери и с пыхтением открыл ее. Кирилл нетерпеливо забежал в камеру. Ирина сидела на матрасе, закутавшись в бушлат, и смотрела так испуганно, что у парня защипало в носу от жалости.
— Вот, посмотри, — юноша сел на корточки и подал Лыковой миску и пакет. — Угощайся… тут и ложка где-то должна быть.
Девушка развернула сверток и жадно набросилась на еду.

— Спасибо, Зорин, — проговорила Ирина, собирая последние крошки. — Ты и правда друг…
— Ира, — Кирилл разжал кулак. — Ирочка, смотри…
Глаза узницы округлились и наполнились слезами.
— Это же… — Лыкова взяла с его ладони часы и, словно не веря, быстро вертела их в руках. — Мои часы… А у меня их забрали… Они же еще мамины, от нее сохранились… А ты смог вернуть…
Она крепко обняла Кирилла и заплакала.
— Ириночка, я сделаю все… слышишь, все возможное, чтобы вытащить тебя отсюда! Я поговорю с отцом… с Сомовым… если понадобится, до самого Москвина дойду! Я найду способ спасти тебя… Послушай, выходи за меня… Только соглашайся… слышишь… выходи за меня замуж…
— Зорин! — узница неожиданно прикрыла юноше рот тонкими пальцами. — Замолчи…
И, посмотрев на Кирилла так, как будто видела впервые, она припала к его губам…

* * *

Долгие часы ожидания в маленькой грязной каморке, нарушаемые только шагами часового, давались ей нелегко. Никогда не знавшая настоящей тяжелой работы, ограничений, неудобств, Ирина росла, как принцесса из сказки, читать которые она очень любила. Все, на чем настаивал отец, это «необходимость соблюдать приличия», то есть не очень выделяться. У нее была отдельная комната, где стояла настоящая кровать, застеленная настоящими льняными простынями, кресло, в которое была брошена шкура какого-то пятнистого зверя, шкафы, полные всякой всячиной, и великолепное большое зеркало, в которое, правда, никто, кроме самой Ирины да еще уборщицы, не заглядывал, потому что подруг у дочери секретаря северных станций Красной линии наркома Лыкова не было. Девушка могла мыться горячей водой хоть по два раза в день, спать, сколько угодно, в любое время суток, включать лампы дневного освещения по ночам. К ее услугам был холодильник, в котором не переводились деликатесы, о которых остальные жители метро, наверное, уже и не помнили: шоколад, чудесные рыбные консервы, (а не эта — фу! — вечная тушенка), баночки с малюсенькими маринованными огурцами. Она могла сварить себе спагетти и заправить их каким-нибудь изысканным соусом, но делать это все можно было только в маленькой кухне-столовой, спрятанной в служебном коридоре, и съесть все в полном одиночестве, за запертой дверью. Ни у ее отца, ни у ее брата почти никогда не хватало времени на нормальную еду. Но особенно Ирина терпеть не могла Сталинскую за то, что ей приходилось, в подражание остальным женщинам-комсомолкам, ходить в комбинезоне, который, правда, был сшит из очень качественной ткани. Конечно, у нее были платья, хотя надевала она их, только бывая на Ганзе, куда ездила никак не реже двух раз в месяц. Вот уж там девушка отрывалась по полной! Благо документы, выписанные на имя жительницы Краснопресненской Виктории Коноваленко, позволяли Красной принцессе куролесить, не бросая тень на идеологически выдержанного отца.
Сейчас же ей казалось, что нет ничего лучше, чем работать на грибных плантациях. А запах свинофермы вспоминался как самый мирный и даже манящий. Как хорошо быть простой работницей… Была бы у нее своя палатка, муж, может быть, дети… Но самое главное, у нее была бы жизнь.
А, впрочем, что за глупости лезут ей в голову? Сегодня с ней обращались совсем иначе. Отвели умыться, не толкали в спину дулом автомата, дали еды, которую она проглотила, даже не распробовав. И разве нет этого влюбленного мальчишки? Кажется, его отец — правая рука нынешнего начальника Сомова. Очень хорошо. Ведь это значит… Ведь это шанс! А уж свой шанс она никогда не упустит…

* * *

На следующий день, поменявшись сменами с одним из бойцов, Кирилл помчался на Сталинскую. С собой он нес две конфеты, принесенные отцом и бережно завернутые в бумагу, а карман оттягивал рожок, набитый патронами, который он собирался использовать для подкупа часового.
Все получилось именно так, как и было задумано. Боец в буденовке воровато отвел глаза и спрятал патроны за пазухой, и через минуту Зорин уже переступал порог камеры.
— Как ты? Тебя накормили? Что-нибудь надо? — вопросы сыпались из юноши, обгоняя один другой.
Ирина не отвечала, а лишь смотрела на него в упор.
— Вот тут немного конфет… — Зорин стал теряться от ее взгляда и молчания.
— Ты из-за меня отказался от сладкого, милый мой, — она приоткрыла губы и облизнула их.
Кирилл прикрыл глаза и стал отступать к двери, но было уже поздно. Ирина взъерошила ему затылок, а потом нежные ладони скользнули по шее и с неожиданной силой сжали его плечи.
— Не дразни меня… — прошептал Кирилл.
Она дерзко усмехнулась и отступила, потянув его за собой, а потом опустилась на колени и опрокинулась на грязный матрас.
— Скорее, скорей! Если меня казнят, я хочу, чтобы у тебя что-нибудь осталось. Хотя бы… хотя бы ты будешь помнить этот час…
Придумывать эти слова весь день было интересно, но сейчас, произнеся их, Ирина вдруг испугалась: настолько вдруг они задышали правдой, опалив ее настоящим ужасом, — смерть действительно была близко, очень близко. Девушка содрогнулась, а ее наивный партнер, которого уже трясло от возбуждения, приняв это за сигнал, кинулся целовать податливое тело со все возрастающим неистовством.
Теперь наступал кульминационный момент, когда, по ее расчетам, следовало оттолкнуть парня, чтобы он ушел, вкусив лишь крошку медового пирога. Лыкова отлично знала, что полуголодный мужчина готов на куда большие жертвы и усилия, чем сытый и довольный. Но древний женский инстинкт подсказал, что в данном случае правильнее будет не скупиться. Едва ее пальцы коснулись кожи над воротом рубашки Кирилла, пробежались по ушам и очертили линию скул, сойдясь на подбородке, как парень словно сошел с ума. Нежность, пронзительная, уже нестерпимая, до боли, накатила стремительной волной и так же быстро отхлынула, уступив место панике: как можно будет дышать, если эта женщина вдруг уйдет из его жизни?
Кирилл лихорадочно обвел глазами стены камеры и понял, что если надо будет убить, чтобы Ирина жила, он не задумываясь сделает это. Будь на месте убитого кто угодно, даже отец или брат…
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем обнаружил себя на полу: дрожащего, полностью истощенного вспышкой страсти; не представлял, с чем можно сравнить ощущения, которые переполняли тело. Перед глазами все еще вспыхивали и гасли ослепительные точки. В абсолютно пустую голову вплыла мысль о том, что хорошо бы одеться, дабы охранник, который мог зайти в любую минуту, не стал свидетелем… свидетелем… но продолжить у Кирилла так и не получилось.
Впервые он задумался: неужели все люди испытывают нечто похожее?.. Например, его родители? О своей матери Кирилл почти ничего не помнил. А отец практически не говорил о ней, полностью поглощенный партийной борьбой, интригами по перетягиванию каната власти и военными вылазками. Брательник? После того как Павел покинул Красносельскую и обосновался в Полисе, они виделись весьма редко. Кирилл знал, что брат очень скептически относился к «бабам» и предпочитал вылазки в «Веселые палатки» на Ганзе. Женщины Красной ветки в мешковатых, закрытых до горла комбинезонах, гордые своими строгими моральными устоями, тем более не давали повода заподозрить их в чем-то подобном. Даже молодые, они не хотели соблазнять и не могли вызывать желание. Получалось, он был единственным владельцем сокровища по имени Ирина, которое только что открылось ему. Несомненно, она была единственной, неповторимой… невозможным счастьем, которое он все же завоевал!

* * *

Павел Зорин шел впереди маленькой группы, которую дали ему в сопровождение и для помощи. Собственно, «группа» — это громко сказано, так как бойцов было всего двое. Они топали тяжелыми ботинками у него за спиной: облаченные в противогазы, шлемы и защитные комбинезоны, обвешанные оружием, с ПНВ и прочей экипировкой, будто собирались подняться на поверхность; впрочем, цель похода была не менее опасной. Их путь лежал на Полянку, где частенько пропадали люди. И сейчас, подходя к таинственной станции, сталкер еще и еще раз прокручивал странный разговор с кшатрием, который занимал далеко не последнее место в Совете.
— Хочешь получить гражданство Боровицкой? — вопрос застал Павла врасплох.
— Так точно! — воскликну он, вытянувшись в струнку.
— Отлично. А если задание будет непростым? — генерал так и не поднял головы от бумаг, которыми был завален его стол.
— Готов жизнью доказать свою преданность Полису! — отчеканил уставную фразу молодой человек.
— Попробуем тебе поверить, Зорин. Хотя родственники сильно подмочили твою репутацию. Красная ветка, хм… Но ведь родителей не выбирают, верно?.. Кстати, ты давно отца не видел?
— Больше года.
— А известий, писем от брата не получал?
— Нет. Да и о чем писать? — Павел совершенно не понимал смысла этого допроса.
— Так-так… Ну, ладно. Это подождет… Итак, твое задание…
Задание было более чем необычным.
— …и вот ты посмотришь, что там правда, а что россказни, — закончил инструктаж генерал. — Потому что наши уважаемые брамины просто как с цепи сорвались после истории, которую им поведал некий парнишка с ВДНХ. Я его видел. Совершенный провинциал. Трудно предположить, что этот Артем сам такое выдумал. Может быть, ему кто-то подсказал? Короче, надо все детально проверить. Как видишь, я с тобой предельно откровенен и напоминаю, что обсуждать информацию ты можешь только со мной. Ясно?
— Так точно!..

Перегон Боровицкая-Полянка был коротким, меньше трех километров, но двигались медленно, с осторожностью, поэтому путь занял не меньше, чем пару часов. Не поднимаясь на платформу, Зорин передал бойцам пистолет и нож: чтобы не поранить кого случайно, если впадет в одурь, а они привязали к его поясу крепкий нейлоновый шнур и замерли, ожидая дальнейших действий командира. Тот постарался предельно собраться — теперь наступало его время. Мертвая тишина, бархатная темнота и полное безлюдье, вот чем встретила их станция. Однако было во всем этом что-то ненастоящее. Как будто пространство… маскировалось. Никакого постороннего запаха в воздухе тоже не чувствовалось, но, как помнилось Павлу, ядовитый газ, проникающий на Полянку и бывший, по слухам, источником всех происходящих здесь аномалий, никогда ничем и не пах.
Бойцы медленно продвигались внизу, по рельсам, ощетинившись автоматами, спина к спине, контролируя небольшое провисание веревки, тянущейся от пояса Зорина к их рукам, а он, так же медленно, шел наверху по самому краю платформы. Три мощных фонаря, укрепленных на касках, давали достаточно света, чтобы можно было отчетливо рассмотреть два ряда квадратных колонн, облицованных светлым мрамором. Сталкер внимательно смотрел на пол, пытаясь заметить хоть какие-то следы, но полированные плиты, от которых отскакивали зайчики бликов, поражали стерильной чистотой: ни пылинки, ни пятнышка грязи…
Вдруг за спиной Павла раздался тихий голос, размеренно повторяющий:
— Уходи скорей! 
Зорин замер, не решаясь повернуться; веревка натянулась, и бойцы тоже остановились. Они крутили головами в наглухо задраенных шлемах, но пока были совершенно спокойны. Похоже, что за спиной у сталкера никого не было. Однако вкрадчивый голос набирал силу:
— Беги, беги отсюда! 
Еще несколько минут Павел простоял, окаменев, ожидая развития событий. Но больше ничего не случилось. Все это было похоже на достаточно злую, но неопасную шутку. Странные слова, между тем, намертво отпечатались в памяти.
«Что, черт возьми, это значит? Я действительно это услышал?  Или сам придумал? — лихорадочно размышлял Павел, все еще не в силах сдвинуться с места. — Так, хорошо. Допустим, не сам…  Тогда я должен все рассказать генералу. Но ведь без доказательств меня, чего доброго, за дурака примут. За психа! И никакого гражданства мне тогда не светит…»
— Никак нет, на Полянке все мертво, — докладывал он через час.
— Как и следовало ожидать, — потер переносицу кшатрий, испытующе глядя Зорину в глаза. — Значит, так. Со станции не уходи, теперь ты будешь в моем ведомстве…

ГЛАВА -6
УЖАС

Так, несомненно, проще: тенью дрожать во мраке.
Ужас плохой помощник — медленный липкий кракен
Щупальца тянет в душу, холод вливает в жилы.
«Я никогда не струшу», — голос до боли лживый.

Горло сдавило крепче, пальцы вцепились в тюбинг.
Ужас плохой советчик. Порченых духом любит:
Красной, как кровь, кулисой застит глаза на время,
И убегаешь крысой в угольно-злую темень.

Это такая карма — словно тузы на мизер.
Ужас плохой напарник в гулком туннеле жизни,
Где даже свет обманчив. Где не помогут книги.
Бойся и плачь, мой мальчик. Вот и пришла погибель.

Ветер выл жутко. С трудом верилось, что доносившиеся из-за бронированной двери звуки рождены просто потоком воздуха. Это больше походило на завывание неведомого монстра. Оплавленные атомным пламенем руины не скупились на неприятности. Мертвый мегаполис надежно охранял сокровища сгинувшей цивилизации, агрессивно защищая их от посягательств. Сгорбленная фигура сидела, прислонившись к стене. Лицо человека закрывал потрепанный респиратор. Дозорный не двигался уже больше часа. С начала дежурства положение его тела ни на сантиметр не изменилось. Лишь моргающие глаза свидетельствовали, что это живой человек, а не труп, превращенный временем в мумию. Взгляд упирался в тусклое пламя на коптящем фитиле. Маленький язычок огня трепыхался и грозил затухнуть под напором мрака, обступившего со всех сторон. Человек наблюдал за дергающимся пламенем, словно от того, потухнет оно или нет, зависела жизнь.
Примитивная керосиновая лампа, оставшаяся еще от тех времен, когда никакого электричества и в помине не было, спасала рассудок. Сейчас в нее наливали какой-то прогорклый жир и тщательно следили за его запасами, иначе, пожалуй, дежурившие могли рехнуться от одиночества, темноты и раздающихся снаружи звуков. Желтый огонек превращался в соломинку, за которую хватался разум. Искорка пламени мешала постовому утонуть в безумной реальности. Тусклый свет огибал человеческую фигуру и отбрасывал на стену гротескную тень, напоминавшую очертаниями уродливого гоблина.
Нарушив неподвижность, мужчина покосился на зловещий силуэт. Губы под респиратором сложились в грустную улыбку. Может быть, огонь не врет? Наоборот, как древний союзник, честно показывает, во что превращают человека двадцать лет, проведенных в туннелях метро.
Пост охранял вентиляционную шахту, переоборудованную под запасной вход для сталкеров Красной ветки. А дежурить сюда попадали только штрафники и только в виде особого наказания, потому что даже за повышенный паек и выходные дни заманить в это гиблое место обычных дозорных было невозможно. Сталкеры редко пользовались этим выходом: вентшахта была слишком узка, чтобы проносить через нее хабар. И все-таки если не успеваешь уйти с поверхности до рассвета или если ты ранен, а топать до стационарного павильона еще с километр, то любой, даже самый неудобный лаз в подземелья метро мог стать единственной надеждой на выживание. Но гораздо чаще в бронированную дверь стучали нечеловеческие конечности. На поверхности не было недостатка в желающих полакомиться теплым куском свежего мяса. Звериное чутье позволяло мутантам отыскать замаскированный вход. Как бы тихо ни сидел дозорный, находились создания, чующие его даже сквозь толщу бетона и стали. Именно по этой причине на пост ставили по одному: по предыдущему горькому опыту было известно, что шести часов молчания не выдерживал никто. Рано или поздно напарники неизбежно начинали разговаривать, провоцируя хищников на более активные попытки добыть пищу. Почти каждую ночь очередное отродье пыталось пробиться к вожделенной добыче. Большинство просто скребли по металлу, бессильно рыча от злобы и голода, однако находились и такие, что всерьез пытались проломить десять сантиметров закаленной стали. Один раз даже пришлось менять дверь целиком. Точнее — то, что от нее осталось. Экземпляр оказался на редкость крупным и настойчивым…
Поежившись, мужчина постарался изгнать тревожные мысли. Сегодня его одолевали особенно нехорошие предчувствия. До конца дежурства еще далеко, а если и дальше вспоминать ужасы постъядерного мира, то оставшиеся часы растянутся в бесконечность. Тем более, успокоил он себя, все не так страшно. Главная, если не единственная, как ему говорили, причина гибели дозорных — шахта, уходящая вниз, к перегону между Комсомольской и Красносельской. Если упасть, лететь придется долго. Достаточно, чтобы вспомнить всю подземную жизнь, не шибко богатую на события.
Человек в респираторе инстинктивно отодвинулся подальше от черной дыры в полу, из которой торчали поручни лестницы. Интересно, как отреагирует дежуривший внизу на упавший сверху труп? Ведь напарник все-таки был, но не здесь, где он так нужен, а там, в туннеле. Однако, где безопаснее, еще можно поспорить. Наверху вечно голодные мутанты, а внизу — собратья по виду, готовые убить за банку давно протухшей тушенки. Расстрел каравана пару дней назад лишний раз подтверждал эту незатейливую истину. Четыре жены овдовели, а шестеро детей стали сиротами. Только подоспевший отряд красногвардейцев помешал мародерам поживиться скарбом убитых.
За дверью продолжал выть ветер, тоскливо жалуясь на судьбу, и мысли человека тоже стали подстраиваться под стонущие звуки, уже в который раз вспоминая нелепую цепочку событий, приведших его в это жуткое место.
В тот злополучный день, когда на Сталинской поменялась власть, он, ни о чем не подозревая, сидел в самом банальном, скучном дозоре на развилке основного туннеля и коридора, с проложенной в нем одноколейкой, которую шутники называли «Дорогой жизни». Ее уже давно забросили, потому что возить было нечего, но пост там зачем-то держали.
Кажется, он все-таки задремал, потому что в какой-то момент луч фонарика уперся ему под веки и ослепил, а рука вместо автомата схватила пустоту.
— Так-так! Спим на посту? — произнес знакомый голос. — Слышь, Биолог, тебя надо было не Сеней, а Соней назвать…
— Эт-то кто? — заикаясь от испуга, спросил Семен, отчаянно пытаясь увидеть в темноте что-нибудь еще, помимо слепящего круга. — Это т-ты, что ли, Косяков? Ты ч-чего здесь делаешь?
— Значит, так, слышь, Сеня. По заданию я должен тебя шлепнуть, но мы с тобой давно знакомы, потому не стану я этого делать. Автоматик твой я прихвачу, слышь, а ты сейчас тихонько ляжешь и будешь спать дальше. И если потом спросят, то ты ничего не видел. Лады? Тогда падай, прикрой глаза, да, слышь, не шевелись, дубина!
Сквозь послушно сомкнутые ресницы Семен увидел, как на «Дорогу жизни» свернула дрезина с какими-то людьми на ней… Судя по всему, минимум один из них был ранен, потому что до Семена сквозь мат донеслись жалобные стоны. А потом прогрохотали сапогами еще несколько человек, которые также свернули в заброшенный коридор, и там слышалась стрельба…
Когда через некоторое время они вернулись и Семена увели на допрос, он узнал поразительные вещи. Оказывается, на Сталинской теперь новый секретарь — товарищ Федор Сомов, в то время как прежний, Анатолий Лыков, объявлен то ли предателем, то ли шпионом Ганзы… А Косяков, который час назад по доброте душевной сохранил Семену жизнь, убит. То ли за то, что сам хотел бежать на Ганзу, то ли за то, что помогал сбежать Лыкову…
— А ты, значит, не видел ничего? Совсем тут у вас на Сталинской распустились, — зло и устало говорил пожилой мужик, представившийся Иваном Зориным. — И куда автомат твой исчез, тоже не видел? Отли-ично! Дисциплина, как говорится, на высоте! Ну ничего, есть у нас одно место, где ты быстро вспомнишь все забытое, а оружие тебе там вообще ни к чему будет! А если ты там сможешь заснуть, то я буду сильно удивлен…

Тусклый огонек лампы по-прежнему отчаянно сражался с обступившей тьмой. Дозорный все так же сидел внутри пятна света, как будто в заколдованном круге, который не дает демонам мрака забрать человеческую душу. Мужчина вновь тряхнул головой, чтобы прогнать жутковатое сравнение. Это будет последнее дежурство. Лучше уж во всем признаться, и пусть начальство ставит куда угодно, хоть на трехсотый метр туннеля за Сталинской, где схватить дозу только так, но лишь бы не сюда. Несколько часов в полном одиночестве наедине с тьмой, да еще под аккомпанемент дьявольского завывания — испытание не для его психики.
Руки сами собой нащупали портативную рацию, а пальцы вдавили кнопку «вкл». По инструкции он должен был беречь батарейки и включать ее только для передачи сигнала бедствия либо для сообщения о каких-то экстренных ситуациях, но разум неумолимо требовал найти хоть какое-то занятие. Размеренно защелкала клавиша переключения каналов. Мужчина не останавливался на конкретной волне дольше, чем на десять секунд. Монотонное шипение пустого эфира иногда прерывалось треском помех от радиационного фона. Щелчок… шипение… щелчок… шипение… щелчок… шипение… Через несколько минут крошечный дисплей рации высветил цифру последнего канала. На всем диапазоне частот царила мертвая тишина, которая лишь подтверждала простую, как кирпич, истину: Московский метрополитен остался последним оплотом человеческой цивилизации. Конечно же, если слово «цивилизация» все еще применимо к тому, что происходило под землей.

* * *

— Пана… Папа… — Петр едва дышал, и стоны его были чуть слышны.
Подошедшая медсестра принесла карточку больного, в которой Петр Лыков был назван «прибывший с Красной ветки», и стала проставлять крестики в соответствующих графах, а также подписывать уточнения. «Кожа желтого цвета; температура 41,5 °C; постоянный бред, потоотделение обильное, от воды отказывается, круги под глазами черные», посмотрела внимательно, зачеркнула, задумалась и исправила на «темно-синие»… Потом она убрала блокнот в карман халатика и перевернула компресс, который, впрочем, мало чем помогал: пот градом скатывался на подушку.
Петру казалось, что в его горле разожгли огромный костер. Невыносимая горечь и постоянная изжога делались нестерпимыми. Ужасная, колющая боль снова пронзила тело, отозвавшись под нижним правым ребром. Лыкова вырвало.
— Доктор! Доктор, — произнес недовольный женский голос. — Его опять стошнило.
— Зеленью? — в палате был кто-то еще.
— Да. Зеленью, — пробурчала нянька, грубовато вытирая испачканные губы, нос и шею Лыкова-младшего. — Воды не наберешься стирать за ним. Да еще поди-ка отмой ее, дрянь эту!
— Плохо… — заключил человек профессионально бодрым голосом. — Ну, тут мы и в лучшие времена мало что смогли бы сделать. Вот так-то, Георгий: еще час-полтора и койко-место этого пациента будет свободным…
— Заключим пари? — к разговору присоединился еще один голос.
— Твой прогноз?
Намечавшийся спор нисколько не радовал Петра; да он, пожалуй, и не осознавал, что является его предметом. «Скорей бы все это кончилось… скорей… кончилось… — билась лихорадочная мысль. — Боже, как же больно… Папа!»
— Такой молоденький… И где тебя так, красавчик? — сестра ласково прикоснулась к мокрым волосам коммуниста, легонько провела по ним рукой.
— Молодой парень. Сильный. Двадцать четыре часа как минимум. И твои двадцать пулек, Михал Иваныч, перекочуют ко мне в карман. Согласен?
— Давай!
Мужчины скрепили договор крепким рукопожатием.
— Нюра, хватит там больного причесывать! Иди-ка сюда, разбей!
Прохладные пальцы оторвались от потного лба Лыкова-младшего. Женщина направилась к врачам.
— И чтоб без мухляжа! — предупредил младший из говоривших. — Скальпелечком не тыкать, кровь не пускать…
— Ну, Жора, обижаешь! Что ж, я не врач? Все-таки Клятву Гиппократа давал. «Не навреди», помнишь?..
— Помнишь…
Голоса начали отдаляться. Петр проваливался в вязкий туман. Сознание угасало, унося с собой и боль, и память, и ясность чувств: закладывало уши, зашторивало глаза, замыкало рот.
— Не хочу… умирать… папа…
Однако последних слов юноши никто не услышал. Доктора покинули помещение секунд тридцать назад. Их шаги, твердые, сильные у одного, и шаркающие у другого, отчетливо слышались в конце коридора. Нянечка ушла отстирывать зеленую слизь с полотенец, а сестричку Нюру позвали из другой комнаты. В палате царила страшная духота, но Петр Лыков этого уже не ощущал…

* * *

Неожиданно включенная рация подала признаки жизни. То ли конец слова, то ли просто странный звук. Семен перещелкнул обратно на предыдущий канал. Ничего. Пусто. Тишина. Или все-таки нет? Что-то заставило палец замереть на кнопке переключателя. Вроде самый обычный белый шум. Однако не совсем. Тональность шипения стала иной. Не замедлило зародиться очень паршивое предчувствие. В мире, пережившем атомную войну, любые изменения привычного положения вещей не сулили людям ничего хорошего.
Вот уже в перерывах между треском статики на самой грани слышимости появился едва уловимый шепот. Во всяком случае, разум воспринял загадочный звук именно как неразборчивое шептание. Слова, — если это были слова, — сливались в монотонное бормотание. Дозорный почувствовал, как ледяной холод прошелся по позвоночнику. Живой человек, даже сойдя с ума, не способен так  говорить!
Вдруг голос раздвоился. Теперь уже двое шепчущих в унисон вторили друг другу. Через несколько секунд добавился третий. Потом еще один, и еще. Голоса не просто увеличивались в количестве, они звучали все громче. Побледневший мужчина с ужасом уставился на рацию. Нажать кнопку и выключить не получилось: пальцы как будто вросли в пластик. Потусторонний сигнал превратился из тихого шепота в отчетливую литургию многоголосого хора. Однако в звучавшем из динамика по-прежнему отсутствовал смысл. Мозг постового вполне успешно складывал звуки в слова, а из тех, в свою очередь, составлял целые предложения, но отказывался понимать услышанное. Голоса твердили абсолютную бессмыслицу, словно души умерших пытались говорить на своих мертвых языках.
Дозорного затрясло от страха. Набухшие капли холодного пота стекали по бледной шее. С каждой секундой хор терял монолитность. Один за другим, голоса ломали общий строй и начинали бубнить в собственном ритме. Единый поток разбился на тысячи отголосков, как будто все заживо сгоревшие в ядерном пламени теперь пытались докричаться до живых из глубин забвения. И каждый из мертвецов истово молился за спасение собственной души, а может, яростно проклинал выживших.
Трясущийся от ужаса человек уже не замечал, что помехи пропали. Словно не было радиационного фона, а статическое электричество куда-то исчезло из атмосферы. Динамик рации звучал чисто и ясно, как будто источник мистического сигнала находился прямо за дверью. Внезапно голоса пропали. Хор мертвецов оборвался на полуслове. На несколько томительных секунд в комнате воцарилась абсолютная тишина. Из-за своей пустоты она казалась страшнее, чем загробные голоса. Когда человеку начало казаться, что он просто-напросто оглох, рация снова ожила. На этот раз из динамика раздалось медленное и тяжелое дыхание. Создалось впечатление, что на другом конце радиоволны в микрофон передатчика дышит чудовищный монстр. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Грудь дозорного начала колебаться в такт жутким звукам. Неведомое отродье даже на расстоянии запросто подчиняло человеческую волю. Мертвецы оказались лишь свитой, а теперь на сцену вышел сам Хозяин. Дозорный почти физически ощущал присутствие чудовища, настолько ужасного и противоестественного, что самим фактом своего существования оно опровергало все известные законы генетики и эволюции. Не нуждаясь в глазах, зверь смотрел сквозь бетон и металл на скорчившуюся фигуру в респираторе. Каждым сантиметром кожи, каждым синапсом в мозгу дозорный ощущал этот нечеловеческий взгляд из радиоактивных руин мертвого мегаполиса. Первобытный ужас добычи перед хищником парализовал каждую мышцу. Спина вросла в стену, а ноги словно замуровали в бетонный пол. Человек превратился в куклу, которую внимательно разглядывало нечто неведомое…
Тяжелое дыхание жуткого монстра прервалось хрустом пластмассы, оборвавшим паранормальный звук, который просто исчез, словно его и не было вовсе. Жуткий взгляд кошмарного создания точно так же развеялся в считанные секунды. Семен полубезумным взором окинул грязные стены тесной комнаты, еще не веря нежданному спасению. Паралич отпустил мышцы. Дозорный растерянно пошевелил конечностями, чтоб убедиться в реальности обретенной свободы. Правая рука напомнила о себе резкой болью. В сжатой ладони находилась раздавленная рация. Куски пластмассы и текстолита врезались в кожу, между крепко сжатыми пальцами сочилась кровь. Порезы оказались глубокими, и на полу быстро натекла целая лужица. В свете пламени кровь выглядела черной, как машинное масло. Обломки микросхем и провода, торчавшие из сжатого кулака, усиливали сходство раненой руки с поврежденным механизм. Зрелище напоминало кадры из научно-фантастического фильма про киборгов.
Боец попытался разжать пальцы с побелевшими от усилия костяшками, но те просто не слушались. Тогда он попробовал отогнуть большой палец с помощью свободной руки. Безрезультатно! От страха мышцы сжались с такой силой, что корпус рации не выдержал нагрузки. Теперь ладонь жила своей жизнью и никак не хотела отпускать обломки. За сломанную рацию, конечно, влетит. Но в данный момент мнение завхоза о порче имущества коммунистической партии волновало штрафника в последнюю очередь.

* * *

— Петя! Петя! Сынок! Ну как же так?! Почему?!
Лыков-старший, крепко сжимая руками колени, монотонно раскачивался, непонимающим взглядом обводя стены камеры одиночного заключения, куда его посадили ганзейцы.
— Зачем ты оставил меня и сестру? Зачем ты умер, сынок? Сыно-ок… сыно-о-ок… — по щекам недавнего диктатора катились мелкие соленые капли.
— Как же так, Петя? Как же так, а?! — Анатолий сделал короткую паузу. — И все из-за меня… ИЗ-ЗА МЕНЯ! Как же я тебя не остановил? Как же позволил эту дуэль? Не-ет… Сомов, Сомов! Это Сомов во всем виноват! Сомов!
Слезы перестали щекотать лицо коммуниста. Лоб, щеки, глаза — все лицо Лыкова начало гореть, а руки бывшего секретаря бессильно сжались в кулаки. Он принялся мерить комнатку шагами, яростно шепча:
— Сомов… Сомов… СОМОВ!!! Я тебя уничтожу! Раздавлю, как крысу подземную! Пущу пулю в лоб! Нет! Не-е-ет, — страшный шепот наполнил камеру беглого коммуниста. — Тебя надо скормить мутантам… небыстро… постепенно, отрывая фалангу за фалангой, сустав за суставом, позвонок за позвонком… ЧЕТВЕРТОВАТЬ ГАДА!!! Нет, этого ему мало будет… нет… нет… Где-то я читал, как в древней Японии поступали. Это называлось «сделать свинью», да…
Глаза бывшего секретаря забегали с невероятной скоростью.
— Руки, ноги отрубить… кровотечение остановить, прижечь железом… глаза выколоть, язык отрезать и отпустить… Да, да, да! Отпустить. Пускай дальше живет… — Лыков с удовольствием потер руки. — Пускай помучается… Хех!
Тут взгляд Анатолия уперся в маленькую решетку на двери, и кровь отхлынула от его лица.
— Но как? Как же мне его поймать?! Как казнить Сомова, если я сам теперь заперт?! КАК???
Полная тишина на какое-то мгновение поглотила его. Погасив ярость и безумие, Анатолий взял с пола кружку. Подошел вплотную к решетке, и скрежещущий, гулкий звук разрушил тишину тюремного блока.
— Чего тебе, сука красная?! — шум привлек внимание только одного охранника, да и тот откликнулся как-то лениво. — В карцер захотел?
— Позовите главного! — Анатолий повторно провел пустой тарой по прутьям и прислонился к решетке лицом. — Я — Лыков, секретарь северной части Красной Линии, и я хочу говорить с вашим начальством!..
Ответа не последовало, однако ругательства тюремщиков тоже стихли. Стражи о чем-то шептались. Потом один из солдат снял трубку, крутанул тапик, пробасил что-то вполголоса и вернул нехитрое устройство на место.
Анатолий отошел от двери. Руки его больше не сжимали прутья тюремной камеры. Алюминиевая кружка валялась возле стены. Лыков медленно опустился на ящик и закрыл лицо руками. Он устал… он ОЧЕНЬ устал…

* * *

— Итак, Анатолий… — говоривший запнулся.
— Тимофеевич, — помог Лыков.
— Да, именно… Тимофеевич… — продолжил хозяин маленького, аскетично обставленного кабинетика. — Чего вы от нас хотите?
— Помощи, — бывший секретарь поднял брови. — От вас мне нужна лишь боевая мощь. Я верну себе лидерство на севере Красной ветки. Займу свой пост. Пост секретаря… Сопротивления не будет, у меня еще достаточно там сторонников. Стоит только уничтожить Сомова… Обезглавить новую власть.
— Нет, это понятно. А что мы будем иметь с этого? За что будут гибнуть наши люди?
— Ваши люди гибнуть не будут. Вы просто пойдете и присоедините к Ганзе Комсомольскую-радиальную. Я же, восстановившись на своем посту, гарантирую лояльность Ганзе в любых вопросах. Думаю, выгоды этого перечислять не надо.
— Да, пожалуй… И как же мы это сделаем? Штурмовать в лоб столь укрепленную станцию означает послать людей на верную смерть.
— Есть там одна лазейка… — Анатолий хитро улыбнулся. — Только решайте быстрее, а то пароль сменят.

* * *

Дозорный почувствовал, что начинает задыхаться. Кислород с трудом проходил в агонизирующие легкие. Забыв о радиоактивной пыли, он сорвал маску респиратора. Запоздалый приступ паники не замедлил проявиться во всей красе. Оставалось лишь судорожно хватать ртом воздух, точно выброшенная из воды рыба. Через несколько минут, окончательно придя в себя, человек громко и от души выругался. Нет, в следующий раз его затащат на этот пост разве что связанным или мертвым!
Принюхавшись, дозорный узнал запах мочи. С опаской потрогав промежность и нащупав мокрое пятно, разразился очередной матерной тирадой. Узнав, что он обмочился на посту, острословы не замедлят пустить в ход обширный арсенал язвительных шуточек. Им плевать, что причина более чем весома и уважительна. Надо признать, до этого дежурства Семен тоже скептически относился к слухам о неком чудовище, чей мистический зов иногда пеленгуют по радио. Это казалось таким же бредом, как россказни сталкеров о кровавых звездах на башнях Кремля, якобы заманивающих в ад. На Красной ветке считалось, что это злобная клевета, распространяемая идеологами Полиса и Ганзы, и коммунисты без устали призывали своих граждан не верить в эти глупости. Вот он и не верил, пока на собственной шкуре не убедился в правдивости одной из бесчисленных страшилок подземелья, которыми так любят делиться у костра. А если байка о «Зове Ктулху» оказалась правдой, то, может, и сталкеры не врут?
На секунду дозорному показалось, что он вновь различает тяжелое дыхание жуткого монстра. Оно внезапно зазвучало в ушах так явственно, будто существо находилось прямиком за дверью. Человек вздрогнул и быстро забился в угол. От резкого движения обломки рации еще глубже впились в ладонь. Боль привела в чувство. Морок пропал. Семен посмотрел на торчавшие из кулака провода и микросхемы раздавленной рации. Похоже, Зов родился исключительно в его голове. Что ж, галлюцинации станут отличным завершающим штрихом этой кошмарной ночи. А если пережитый ужас будет преследовать его до конца жизни? Впрочем, отделаться лишь ночными кошмарами — это уже можно считать за везение. Очень некстати в памяти возник печальный рассказ об одном из сменщиков: несчастный дежурил на этом же посту, а когда напарник поднялся по лестнице проверить, почему тот не отзывается, молодой парень уже был седым, как глубокий старик, и не мог связать двух слов. Сидел, забившись в угол, и трясся от ужаса. Видать, также повезло услышать Ктулху. Когда бедолагу попытались спустить вниз по лестнице, он начал вырываться и орать. Панически боялся даже подойти к черной дыре в полу, не говоря о том, чтобы спуститься в темную шахту. Оказаться в темноте стало для него страшнее смерти. Пришлось связать и заткнуть рот кляпом.
Дозорный покосился на колодец вентиляции. Ржавые поручни лестницы походили на клыки, а сама шахта напоминала раскрытую пасть. Мысль о том, что через пару часов придется залезть в это черное жерло, едва не вызвала новый приступ паники. Мужчина крепко зажмурился и зашептал, как молитву: «Тебя нет… Ты не существуешь… Я просто схожу с ума…». Однако с закрытыми глазами стало еще хуже. Появилась абсолютная уверенность, что из тьмы вентиляционного отверстия высунулось щупальце и сейчас тянется к нему через всю комнату.
Боец распахнул глаза. Пустота помещения развеяла навалившийся было ужас. Ничего кошмарного из дыры в полу не появилось. Только свет тусклого пламени колыхался по стенам. Мужчина скрипнул зубами. Никак не получалось отделаться от подозрения, что стоит закрыть глаза, и щупальце непременно вернется. Безумное поведение несчастного парня становилось все понятнее. Бедолага тоже боялся оставаться один, даже очутившись на станции. Сидел под фонарем, отказываясь покидать освещенный участок. Гадил в штаны, лишь бы не заходить в темноту. Почти не спал, а если и отключался, то через несколько минут вскакивал с дикими воплями. Теперь Семен догадывался, какие кошмары терзали разум бедняги после сеанса связи с неведомым чудовищем. Несколько суток седой парень пугал жителей станции, а потом вырвал автомат из рук проходящего мимо часового, сунул ствол в рот и спустил курок. Старуха-уборщица потом долго материлась, отмывая стены.
На душе стало совсем тоскливо. Дозорный уже трижды проклял момент, когда включил рацию. Неужели и его теперь ожидает подобная судьба? Неужели потусторонний голос дьявольского отродья станет преследовать до конца жизни?
Гремучая смесь отчаяния и безысходности вытеснила из головы все прочие эмоции. Дозорный даже перестал замечать зловещий вой ветра за дверью. Сознание тонуло в мрачных мыслях, точно в омуте. Постепенно опасение потерять рассудок сменили размышления о судьбе и жизни. Семен отмотал в памяти два десятка лет заточения в гигантском бункере Московского метро. Он с красным дипломом закончил биофак МГУ и имел весьма реальные перспективы в том же году защитить дисер по размножению ленточных червей. Задача была интереснейшая: выяснить, какие дозы гамма-облучения приводили червей к потере способности деторождения… Господи, за какие только глупости в те времена не платили деньги?! Но как бы то ни было, черви, вот, выжили и размножаются, так же как и другие, зачастую весьма жуткие твари, а человек… Как биолог, Семен не мог понять, как и почему расплодились все эти свирепые кошмары. Да, конечно, радиация должна была привести к некоторому увеличению размеров, к мутациям типа двухголовости, даже к увеличению числа конечностей или внутренних органов. Это он еще понимал и соглашался с такой вероятностью. Но откуда, по какому капризу природы появились, например, птеродактили? Их просто не могло существовать! Не могло! И тем не менее, они были, как и многие другие чудовища вроде гигантских плотоядных слизней, один рассказ о которых леденил кровь. Так какой смысл жить в страхе и безнадежности? Зачем цепляться за существование, которое не приносит ничего, кроме страданий? Стоит ли призрачная надежда тех лет, что прожиты во мраке? Если смотреть правде в глаза, будущее давно превратилось в детскую сказку, которую рассказывают на ночь всем, кто слишком мал для осознания страшной действительности. Лишь наивные глупцы продолжают верить в шанс когда-нибудь выбраться из подземелья метрополитена и возродить радиоактивные руины. Вера — единственное, что помогает бороться дальше. Костыль, без которого калека не сможет передвигаться. Потеряв его, остается лишь упасть и сдохнуть, потому что подняться нет сил, а помочь некому. Факт — самая упрямая вещь в мире, как любил говорить персонаж из старой книжки. А за двадцать лет, прошедших с момента падения ядерных боеголовок, этих фактов набралось достаточно, чтобы не питать иллюзий относительно дальнейшей судьбы человечества. Дальше будет только хуже. Зачем тогда ломать комедию и корчиться, как раздавленный тапком таракан? Для людей не осталось места в мире, где есть существа подобные тому, чей голос звучал по рации. Если впереди гибель, зачем откладывать мучительное неизбежное?
Мысль о самоубийстве принесла странное облегчение. Мужчина достал из-за голенища сапога короткий нож, имевшийся у каждого жителя метро. Быстрая и легкая смерть манила своей доступностью. И почему эта банальная мысль не пришла в голову раньше? Простой ответ на терзавшие разум вопросы. Воистину, все гениальное просто. Всего-навсего провести ножом по запястьям и наслаждаться дальнейшими ощущениями. Больно будет только первые несколько секунд, пока металл режет кожу и вены. Потом можно расслабиться и думать, как прожил отведенные судьбой годы. О таких вещах задумываются лишь на смертном одре. Наверно, из-за вечной нехватки времени или страха перед неудобными мыслями. Через несколько минут сознание потухнет от кровопотери. Все равно что заснуть. Многие мечтают умереть во сне, а сами даже не догадываются, как просто прийти к такому концу…
Вены едва проступали под толстым слоем грязи на коже. Семен несколько раз сильно сжал кулак, чтоб лучше рассмотреть, в каком месте резать. Уже сам процесс начал доставлять удовольствие. Наверное, так себя чувствует больной на столе хирурга, ожидая операции, которая должна избавить от боли и страданий. Подобно гурману, дозорный смаковал ощущения.
Но едва холодное лезвие коснулось давно немытой кожи, как в бронированную дверь постучали. Человек ошеломленно уставился на обитую заклепками стальную створку с тяжелым засовом и кремальерой. В таком полубезумном состоянии запросто можно ослышаться. Однако глухой стук повторился. Кто-то или что-то снаружи настойчиво молотило по металлу и просилось внутрь.
Губы человека изогнулись в кривой усмешке, больше похожей на оскал. Прямо как в книжках: самоубийцу в последний момент спасает случайность, которая непременно оказывается счастливым знаком судьбы. Луч надежды, засиявший именно в тот момент, когда свет так нужен. В таком случае, за дверью надо ожидать смертельно раненного сталкера? На последнем издыхании он расскажет, где найти чудом сохранившийся армейский склад. Перед глазами возникло видение уходящих вдаль полок, доверху забитых консервами, патронами и лекарствами. Ради такого сокровища можно и повременить с суицидом.
— Кто? — глухо крикнул дозорный. Нельзя полностью исключать вариант, что некий мутант чует добычу и ищет способ добраться до свежего мяса.
— Харе там дрыхнуть! Отворяй ворота! — донеслось из-за стальной перегородки. Мужчина вздохнул с облегчением. Зверье еще не научилось подражать человеческому голосу, вдобавок искаженному мембраной противогаза. Осталось соблюсти формальные детали.
— Молот! — снова крикнул дозорный. Об этом входе знали только сталкеры Красной ветки, но должностная инструкция требовала ждать условленного ответа.
— Наковальня! — прохрипели из-за двери.
Боец был так счастлив увидеть людей, что не задержался на мысли, что со вчерашнего дня пароль сменили и теперь вместо «наковальни» следовало отвечать «кувалда».
Осторожно, чтобы не упасть в шахту, мужчина подошел к массивной двери и навалился на штурвал засова. Ржавый штырь с натугой пополз в сторону. В конце пути он громко лязгнул. Толкать тяжеленную створку не пришлось: ее потянули снаружи. Петли жалобно заскрипели. Дозорный вгляделся в непроглядный мрак за порогом, силясь рассмотреть своего нежданного спасителя. После света коптящей лампы глаза ощущали темноту за порогом как овальную черную дыру в ткани пространства, а дверной проем уподобился магическому порталу в никуда.
Семен еще не успел удивиться, почему гость не спешит заходить внутрь, как из тьмы высунулся непонятный предмет. Черная блестящая трубка появилась на уровне лица и почти уперлась в лоб. Отблески пламени играли на гладких боках загадочного цилиндра. Обратный конец трубки тонул во мраке за дверью. Боец недоуменно скосил глаза к переносице, пытаясь понять, что это такое. Раздался хлопок, похожий на выстрел из пневматической винтовки. Во лбу мужчины возникло маленькое отверстие, а за головой, на грязной стене, появилась темная клякса. Тело обмякло и повалилось на пол. Черная трубка оказалась глушителем пистолета.
Вслед за оружием из тьмы показалась державшая его рука. Спустя мгновение незнакомец легко перешагнул комингс и скользнул в дверной проем, двигаясь с фантастическим проворством для человека, одетого в тяжелый бронежилет поверх мешковатого комбинезона химзащиты. Забежав в комнату, убийца повернулся вокруг, продолжая держать пистолет в вытянутой руке.
— Чисто, — доложил он после осмотра.
— Где второй? Лыков сказал, что их будет двое, — просипела еще одна фигура в противогазе и полном облачении, вошедшая следом.
— Похоже, внизу, — ответил первый, кивнув на черную дыру в полу. — Черт, зря патрон истратил! Надо было ножом резать…
— Лезь, давай, тебя уже заждались… Эй, кто там на рации? Задраить вход, оставаться тут, ждать связи, — скомандовал командир бойцу с массивным рюкзаком армейской рации на спине.
Сталкер наклонился к убитому и оттащил тело от вентиляционного колодца, потому что труп грозил в любой момент соскользнуть в шахту. Несложно предугадать действия второго дозорного, когда на него сверху упадет напарник с простреленной головой. Сигнал тревоги рискует сорвать всю операцию. Один за другим десять вооруженных бойцов начали спускаться в вентиляционную шахту. Шевроны с эмблемой Ганзы поблескивали на их рукавах в скупом свете лампы.
— Давненько вашего брата не видел! — радушно воскликнул худой старик, увидев выбирающуюся из вентиляции фигуру в комбинезоне. — Много вас там? Все целы? А чего ж по рации сверху не доложили, я бы уж карету вам вызвал. Счас, хлопцы, погодь-те маленько. Счас подъедет… Надо было сразу же доложить…
— Да сверху-то раненый у нас, — вылезший повернулся боком к лестнице, чтоб не показывать рукав с чужой эмблемой.
Ничего не подозревая, дед прошел мимо и направился к телефону на стене туннеля, чтобы вызвать для сталкеров дрезину. Оказавшись за спиной сторожа, пришелец потянулся к ножу. Лезвие бесшумно выскользнуло из ножен. Как только старик протянул руку к трубке, незнакомец молниеносным рывком схватил его за голову. Ладонь в резиновой перчатке зажала рот, а нож скользнул по горлу от уха до уха.
Агония старика длилась не больше минуты. Из разрезанного горла доносился хрип легких, захлебывающихся кровью. Ноги дергались в предсмертных конвульсиях, словно умиравший пытался сплясать чечетку. Аккуратно держа дергающееся тело, чтоб не запачкать кровью комбинезон, убийца наслаждался агонией жертвы, как вампир, высасывающий последние капли жизни. Противогаз на лице незнакомца прятал кровожадную улыбку.
— Доволен, Упырь? Утолил жажду? За что только тебя в отряде держат… — презрительно поинтересовался второй боец, успевший вылезти из вентиляции и застать сцену убийства.
— Вот за это и держат, — глухо проговорил названный Упырем. Не дожидаясь ответа, он заглянул обратно в шахту и крикнул, задирая голову: — Бондарчук, шевели булками! Я, что ли, должен этот кабель искать?!
Через несколько секунд на лестнице показались ноги третьего из диверсионной группы. Кое-как протиснувшись в узкий лаз, сталкер стянул противогаз, щелкнул фонариком и принялся изучать ряды стальных труб, тянувшихся вдоль стены туннеля. Тем временем оставшиеся члены отряда один за другим выбирались из шахты. Не дожидаясь команды, они сразу рассредотачивались по захваченному участку перегона и занимали позиции для обороны с обеих сторон.
Закончив осмотр труб, в которых были протянуты кабели связи, Бондарчук достал из подсумка небольшой брикет. Вещь походила на кусок мыла, однако торчащий фитиль намекал на отнюдь не мирное предназначение. Примотав брикет проволокой к центральной трубе, диверсант запалил фитиль и крикнул:
— Всем отойти!
Сталкеры бросились врассыпную. Горящий фитиль зашипел и принялся плеваться во все стороны искрами, как бенгальский огонь. Когда пламя заползло внутрь брикета, прогремел взрыв. Гулкое эхо отправилось гулять по туннелю. Воздух наполнился едкой гарью. Подрывник кинулся обратно к стене, чтоб оценить результат работы. На месте взрыва торчал пучок разорванных труб. Они походили на соцветие инопланетного растения, что раскинуло во все стороны металлические лепестки. Из одного стального бутона, подобно тычинкам, виднелись жилы оборванного кабеля связи.
— Основной готов, — доложил сапер, потрогав торчащие провода. — Резервный в одной из них.
Бондарчук пнул две нижние трубы, уцелевшие после взрыва. Пришлось снова лезть в подсумок за запасным куском взрывчатки. Подрывник невольно вспомнил кладовщика-оружейника, который долго не хотел выдавать вторую шашку. Все уговаривал, что и одной за глаза хватит. Зная, сколько легенд о скупости этого интенданта ходит по всей Ганзе, сталкер настоял на своем. Как оказалось, не зря. Закрепив брикет на оставшихся трубах, он поджег запал и снова отбежал. Как и в первый раз, фитиль долго шипел и плевался искрами, но, когда огонь исчез в недрах шашки, взрыва не последовало. Даже дыма не было. Командир отряда гневно посмотрел на сапера. Тот пожал плечами, подобрал с пола гайку и запустил ею в примотанную взрывчатку. Импровизированный снаряд с щелчком отскочил от цели, но ничего опять не произошло. Подождав немного, подрывник направился к разорванным трубам. После минутной возни с неразорвавшимся брикетом он разразился долгой матерной бранью.
— Чего там? — нетерпеливо поинтересовался командир.
— Песок, мать его!
— Чего???
— Реально песок, мля! Семецкий, гнида! Понятно, почему эта жирная свинья пытался вторую шашку зажать!
— Кастрирую ублюдка!!! Дай сюда! Лично в задницу запихну!
Зная крутой нрав командира, остальные диверсанты могли лишь посочувствовать ягодицам интенданта. Внезапное нападение на Комсомольскую оказалось под угрозой. Запасной канал связи коммунистов уцелел, а значит, ее защитники могут поднять тревогу, связавшись и с Красносельской, и даже с Красными воротами, чтобы получить помощь. Хотя по подчинению, Комсомольская-радиальная относилась к северной части Красной ветки, поэтому отряд следовало в первую очередь ждать оттуда.
— Есть другие варианты? — спросил командир после осмотра взорванных и уцелевших труб.
Сапер отрицательно мотнул головой.
— Ладно. Белый, быстро наружу! Радируй, пусть начинают.
Один из бойцов кинулся к лестнице и полез вверх.
— Упырь, бегом на Комсомольскую! Как начнется штурм, сразу не вылезайте. Ждите минут десять. Вас должны принять за подмогу.
Сталкер, убивший дозорных, вместе с четырьмя другими бойцами растворился в темноте туннеля.
— Так, а мы будем засадой для той самой подмоги. Штоц, расчехляй пулемет! Бондарчук, ежа на рельсы! Явно ведь не пешком пойдут…

* * *

У торговца не было ни малейшего шанса хоть как-то среагировать на нападение. Уже через мгновение он, наполовину теряя сознание от болевого шока, скорчился возле стены, придерживая раскрытой ладонью рваную рану на животе.
Огромный зверь, чем-то напоминающий волка, был подобен молчаливой тени. На границе света и тьмы угадывался смутный силуэт. Сначала показалась узкая пасть с ровными рядами зубов, уже покрытых кровью. Затем проступили очертания лобастой головы. Следом возникло поджарое тело. Процесс появления существа происходил плавно, словно это тьма туннеля неторопливо принимала физический облик. Мутант приближался не спеша. Наверное, какая-то часть звериного разума осознавала ужас жертвы и наслаждалась им. Длинный мех на шее прядями свисал почти до пола. Он мягко переливался в свете фонаря, отчего казалось, что тварь обволакивает серебристое сияние. Жуткое порождение атомного мира не сводило глаз с окаменевшего человека.
Через секунду произошло невероятное: мутант не кинулся на добычу, а шевельнул ушами и насторожился. В следующее мгновение, он прыгнул… на потолок. Это движение выглядело столь же нереальным, как и облик монстра. Сначала тварь, присев, высоко подпрыгнула, в полете перевернулась на спину и уцепилась лапами за потолок. В тот же миг мутант растворился в темноте, беззвучно перебирая конечностями.

Глава -5
НЕПРАВДА О ПОЛКОВНИКЕ КОЛЬТЕ

«Бог создал людей слабых и сильных, а полковник Кольт уравнял их шансы…»

Жизнь дороже патрона для тех, кто не ходит в кирзе,
А для всех остальных: убивать — это просто работа.
У полковника Кольта ВКонтакте навалом друзей.
Он снимает блокбастер «Кевларовый сон идиота».

Мы всего лишь мишени, и нам за себя не решать —
Нам кусочек свинца зачастую милей, чем облатка.
У полковника Кольта из принципа нет «калаша»,
И — святая душа, и распятье над входом в палатку.

Он играет в войну. Он играет в судьбу и в творца.
Он удачлив, как черт. И жесток, словно зрители в цирке.
У полковника Кольта под койкой сундук мертвеца,
Где лежат вперемешку портянки, пиастры и цинки.

Но почти каждый раз, надевая парадный мундир,
Он всерьёз удручен ощущеньем грядущей победы:
У полковника Кольта болит где-то слева в груди,
И дрожит револьвер, им сквозь нёбо направленный в небо.

Граница между Ганзой и Красной Линией проходила по переходу на Комсомольскую-кольцевую и располагалась почти на тридцать метров ниже радиальной станции. На воротах пропускного пункта гордо красовалась позолоченная эмблема. Серп и молот сверкали так, словно еще вчера украшали кабинет генерального секретаря там, на поверхности. Массивные створки поблескивали никелированными заклепками. Два дежурных автоматчика стояли в нишах стен, напротив друг друга. Оба были экипированы настолько внушительно, насколько вообще могла себе позволить Красная ветка. Камуфляж поражал чистотой и отсутствием следов носки. На титановых шлемах с забралом не было ни единой царапины или вмятины. Разгрузочные карманы на бронежилетах едва не рвались от напиханных рожков. В начищенные берцы можно было разглядывать отражение великолепной мозаики на стене, а автоматы Калашникова, казалось, еще пахли заводской смазкой. Не забыли и о мелочах, таких как подствольные гранатометы и коллиматорные прицелы. По мысли руководства, все должно было свидетельствовать о могуществе коммунистической партии и боевой мощи ее армии (ведь эти два солдата — первые коммунисты, которых увидит любой входящий), и совершенно не важно, что гранат для подствольников после двадцати лет междоусобных войн не осталось, а батарейки для коллиматоров были еще большей редкостью, чем лекарства.
Чуть дальше по коридору виднелись немаленькие помещения для гарнизона. Хотя сейчас между двумя сторонами действовало мирное соглашение, подкрепленное Пактом о ненападении, это не отменяло правила держать пограничников в постоянной боевой готовности.
Под землей нет ни дня, ни ночи. Осталось только время суток и комендантский час, во время которого герма между двумя Комсомольскими наглухо закрывалась. На самом деле час растягивался в целых шесть. По привычке многие называли этот промежуток ночью, лишь смутно припоминая истинный смысл данного слова. Для двух пограничников закрытые ворота заставы означали долгое дежурство и вполне реального врага — скуку. Конечно, разговоры на посту были под запретом, но офицеры смотрели на подобные нарушения сквозь пальцы. Окажись рядом посторонний наблюдатель, он вряд ли бы понял, кто из двух одинаковых солдат говорит, а кто слушает. Поднятые забрала шлемов оставляли лица в глубокой тени, а шепот прокуренных голосов почти не отличался интонациями. Казалось, застывшие фигуры с автоматами были статуями. Эхо, отражающееся от стен и потолка, усиливало эффект звуков, возникающих отовсюду.
— Как думаешь, долго еще?
— Часа полтора, минимум.
— Может, в станции сыграем?
— Тошнит уже.
— Тогда что?
— Анекдот, что ли, расскажи.
— Ну, нашел один дед ящик тушенки…
— Этот знаю.
— Ммм… Идет барыга по туннелю. Вдруг выскакивает на него упырь…
— И этот слышал! Новый давай.
— Хм-м… Купил мужик в Китай-городе крысу, жаренную на шампуре, а та ему вдруг и говорит…
— Разве ж, это новый? Я его уже пять раз слышал!
— Можно подумать, ты у нас кладезь свежего юмора. Сам тогда мозги напрягай!
— А что ж, и напрягу. Знаешь, что Кремль-то цел остался? Самое главное: звезды на башнях по-прежнему светятся. Причем не просто светятся, а…
— …заманивают каждого, кто на них посмотрит, — закончил фразу второй. — Ха! Тоже мне, свежак! Баян длиннющий! Типа, в звездах демоны замурованы, а под Кремлем вход в ад. Этой байке уже тыща лет! Каждый встречный сталкер о ней талдычит.
— Ну, хорошо. А про призрак шахида слышал?
— Валяй!
— Ты вроде должен помнить про теракты в метро, еще до войны. Взрывы, и все такое.
— Сам не помню, но батя рассказывал. И что?
— А то! С тех пор ходит по туннелям один такой смертник и водит за собой толпу тех, кого за собой на тот свет утащил.
— Ого! Лю-бо-пыт-но…
— Только брехня все это…
— Ну, а как же иначе…
— А знаешь, что самое интересное? Это не мужик!
— Чего?
— Того! Баба он… то есть — она!
— То есть?
— Баба, говорю, это, а не мужик! Смертница!
— Погоди, ты серьезно? Еще скажи, сам ее видел!
Боец в левой нише внезапно ожил, повернулся спиной и снял тяжелый шлем. Седые волосы, словно два крыла, обнимали затылок. Они разительно контрастировали с темной макушкой. Нижнюю часть головы, казалось, испачкали белой краской. Через несколько секунд пограничник, надел шлем опять.
— Теперь веришь?
— Ух ты! Продолжай…
— Это было на Лубянке, которая стала Дзержинской, я там тоже в охране стоял. Ну, сплю после смены. И вот проснулся внезапно, сердце как бешеное бьется, майка вся мокрая от пота, аж выжимать можно, а самое главное: не понимаю, почему. Ладно бы, приснилось чего, так ведь ни фига не помню, хоть убей! Такая тоска вдруг навалилась, словно я один во всем метро живым остался. Паршивое ощущение, знаешь ли — реально захотелось просто лечь и сдохнуть. Как и почему из палатки выбрался, не спрашивай, сам не знаю. Помню только: стою на платформе, а из туннеля холодом веет, могильным таким. Пригляделся и вижу — идут. Целая толпа, человек пятьдесят, причем сразу видно, что покойники. Но знаешь, не разложившиеся, нет, наоборот, совсем свежие, как будто только что их укокошили. Все в кровище, обожженные, кости торчат, кожа лохмотьями свисает, некоторые вообще на людей не похожи, но не из-за того, что мутанты, а просто куски мяса. Кто-то руку оторванную несет, кто на одной ноге прыгает, а вторую за собой тащит. Был один с разорванным животом, так он руки перед собой сложил и кишки нес, а они все выпадали. Нескольких, видать, пополам разорвало, и они руками цеплялись за шпалы и ползли. Короче, жуть, даже сейчас передергивает, как вспоминать начинаю. А тогда меня как парализовало: стою и двинуться не могу. Наверное, даже дышать перестал. Самое странное: страха не было. Сам не понимаю почему, но, честно, не было. Была… какая-то, знаешь, безысходность. Или, нет, скорее, обреченность, а еще беспомощность. Как будто ты уже в гробу лежишь и только смотришь, как тебя хоронят. Вроде бы все понимаешь, а изменить уже ничего не можешь… Знаешь, вот сейчас думаю… наверно, это отчаяние хуже всех тех трупов, вместе взятых…
— Ну, ты кончай философию разводить! Что потом было?
— Что? А… Так вот, впереди мертвецов шла та самая, смертница. Точнее, покойнички шли за ней. Вела она их, короче. Вся в черном, в… как это называется?.. паражне?.. ну, не важно, в общем, башка и лицо черной тряпкой замотаны, только глаза видно. И знаешь, тебе, наверное, смешно будет, но я таких красивых глаз ни разу в жизни не видел… Все бы отдал, чтоб на лицо взглянуть… Эх, словами не передать, какие у нее были глаза! Грустные такие… И такая тоска в них, что самому удавиться охота. В общем, как она на меня взглянула, тут меня и пробрало. Если б не Пашка — он меня со станции заметил и кричать начал, — я бы за ней следом ушел… А после этого случая я там спать не решался и сюда, на Комсомольскую, перевелся. Тут вроде поспокойнее…
— Знаешь, — послышался второй голос после непродолжительного молчания. — Это могло присниться. Сам же говоришь, что спал.
— Гляжу, шибко ты умный! Череп не жмет? Объясни тогда, каким макаром я на перроне очутился и на кой хрен поперся в туннель?
— Ты это… как его… сомнамбулировал, вот.
— Чего?
— Ходил во сне. Батя говорил, раньше много таких было, лунатики их звали. От луны сильно зависели. Они во сне всяко разное делали, что днем не успели, или о чем волновались, или хотели.
— Не… ты гонишь. Какая луна? Если по-твоему рассуждать, что чего не хватает, то оно и снится, я бы тогда девок трахал или арбузы жрал. Чего, ржешь? А вместо этого баба в черном и толпа мертвяков.
— Может, ты раньше эту байку слышал, а потом забыл, а во сне вспомнил?
— Ага, как раз, убедил, умник…

* * *

Лом откинул полог и устало шагнул внутрь своей палатки, стоящей почти у самого туннеля, ведущего на Комсомольскую. В свете тусклой лампочки под потолком он оглядел нехитрую обстановку своего жилища: незаправленную кровать (черт, надо бы прибраться, Софья изругает за бардак…) с накиданным на ней тряпьем (черт, надо бы постирать барахло, что ли…), перевернутый табурет с отломанной ножкой (черт, надо починить, да все времени нет…) и стол с наваленными на нем очистками, промасленной ветошью, порвавшимся ремнем (черт, надо сдать на склад, да записаться в очередь на новый…). Уже пятые сутки жена проводила в лазарете, не отходя от кровати заболевшей дочки, и без женской руки палатка быстро превращалась в берлогу. Только маленький матрасик, на котором спала их девочка, был аккуратно заправлен, но этот уголок чистоты и порядка пустовал.
Мужчина наморщил лоб и, расстегнув портупею, бросил ее на пол. Сняв влажную от пота рубаху, хотел было отправить ту вслед за ремнем и сесть на покосившийся стул и вдруг заметил, что на дощатом сиденье что-то лежит. Коммунист шагнул ближе и присмотрелся. Лист бумаги, сложенный вчетверо, не сразу бросался в глаза, но, разворачивая бумагу, Лом мог поклясться, что еще утром на стуле ничего не было. Зрачки быстро побежали три строчки письма. Рубаха комом упала на пол возле кровати, а об отдыхе Лом забыл напрочь. Губы бесшумно проговаривали каждое прочитанное слово. Пот мгновенно выступил видимыми бисеринками, скапливаясь в складках кожи на лбу. Правая рука, из которой выпала рубаха, поднялась к затылку, а затем прижалась к сердцу. Лом еще раз прочитал письмо, смял бумажку и провел ладонью по лицу. Потом, чувствуя, как подгибаются ноги, пододвинул к себе стул и тяжело осел. В глазах коммуниста застыло жуткое выражение страха. Солдат судорожно водил пальцами по подбородку, губам, носу.
«Что делать? Что же делать?». Он развернул послание, еще раз перечитал его, потом достал из кармана зажигалку и крутанул тугое ребристое колесико. Сердце забилось, как у загнанного животного, когда желтое пламя приятным теплом обдало пальцы и подарило миллион бликов влажной коже. Какое-то время мужчина смотрел на зажигалку — видимо, выбор его все еще не был сделан, — а затем поднес бумагу к огню. Пьяные тени запрыгали на стенах — языки пламени начали жадно пожирать написанные буквы. Лом разжал пальцы, и уже наполовину почерневшее письмо плавно осело у его ног, догорая на полу. Мужчина поднял пропотевшую рубаху, кое-как натянул ее на липкий торс и выбежал на платформу.

Сомов собирался на проверку постов ночной смены и стоял на самом краю лесенки, спускающейся на пути, прикидывая, с какого туннеля начать обход.
— Лом? — новый начальник северной партячейки пристально посмотрел на своего заместителя.
Бородач приближался скорым шагом. Он был безоружен, в растерзанной рубахе, а китель и портупея отсутствовали. Глаза мужчины были безумны.
— Лом, ты это, чего?! Сейчас же не твоя смена… ты спал вообще?
Тот молчал.
— Что-то ты, сам не свой се…
— Федор, нужно серьезно поговорить, — перебил боец, взяв начальника за локоть и потянув его за собой. — Дело важное… Давай в туннеле?..
Ничего не понимая, Сомов подчинился, и несколько минут они шли молча.
— Федор… — Лом замялся. — Федор… черт, даже не знаю с чего начать. В общем, так: моя дочь… — Глаза бородача заблестели. Он стушевался и опустил взгляд. — Моя больная дочь…
— Слушай, Лом, тебе нужно отдохнуть. Иди поспи…
— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!! — голос мужчины дал петуха. — Все намного сложнее. Сейчас все зависит только от тебя, Федор!
Начпартии, все больше удивляясь, следил за дергаными движениями обычно невозмутимого бойца.
— Федор… Пять дней тому назад моя девочка… Маленькая, красивая как принцесса… — Лом счастливо заулыбался, сложил руки перед грудью и принялся качать ими в воздухе. — Нежная, ни в чем не повинная… Она опять заболела, и наш врач, он сказал, что необходимо срочно делать операцию… — руки ослабли и опустились вниз. — Теперь обязательно операцию, иначе…
— Лом, я это знаю…
— Федор! — бородач просяще уставился на главу партии РиК. — Дай шанс моему ребенку! Распорядись об операции ВНЕ ОЧЕРЕДИ!
Сомов сконфуженно опустил глаза. Отдать такого приказа он не мог. Очередь, действительно, существовала. Она была длинна и медлительна. Детей отвозили на Ганзу или в Полис, и стоило это очень дорого: патроны собирали постепенно, долго договаривались об обмене услуг или товаров… И сейчас, когда новой власти надо было завоевывать авторитет, показать себя кристально честными, справедливыми… Распоряжение такого рода подняло бы сильную волну недовольства, если не открытого возмущения. У многих коммунистов были дети. И, конечно, все хотели, чтоб жили именно они. В этом желании все были равны.
— Прости, Лом, но ты просишь слишком много…
— МНОГО?! Я много прошу?! — мужчина еле сдерживался, чтобы не сорваться на крик. Его руки крепко ухватились за китель главы партии. — Я был с тобой в стольких передрягах, не раз шкуру тебе спасал! Я сопровождал тебя на дуэль! Я… — в глазах Лома горел огонь. — Я ведь не для себя прошу… ЖИЗНИ для ребенка! Анютка двадцатая в списке, понимаешь?! — огонь погас, пальцы в бессилии разжались; Лом крепко зажмурился, слезы текли по его лицу, а тело слегка сотрясалось. — Она просто не доживет…
— Мне жаль, Лом, но пойми, сейчас не могу, — Сомов тяжело вздохнул. Он хотел обнять плачущего товарища, как тот вдруг успокоился и отнял руки от лица.
— А Лыков… Лыков может! — пробормотал здоровяк глухим, незнакомым голосом.
Начпартии встрепенулся: упоминание фамилии бывшего Секретаря крайне насторожило его. Сомов еще раз посмотрел на Лома. Лицо бородача было страшно искажено, в глазах стояли слезы.
— Прости меня, Федя, прости, родной… — проговорил коммунист. — Но Анютка для меня важнее всего…
Сильнейший удар в челюсть погасил сознание, и Федор, словно тряпичная кукла, повалился на рельсы.
Тут же из темноты туннеля показались три человека. Один из них, одетый в довольно разношерстную, но добротную форму без опознавательных знаков, был Лому незнаком, а вот двое его сопровождающих, коммунисты со Сталинской, яро поддерживали прежнее руководство. Тот, что шел первым, наклонился и приложил пальцы к горлу Сомова.
— Да не переживай ты так, — усмехнулся он, посмотрев на застывшего Лома. — Пульс есть, жив твой друган… Давайте ящик, товарищи, и не забудьте самое главное. Вот, повяжите на правую руку.
Он раздал своим людям полоски красной ткани, на каждой из которых через трафарет были желтой краской нарисованы звезда, серп с молотом и буквы ПРиК.

* * *

— Ну, а он чего?
— Да ничего. Взял да и съел эту гадость… пьяный ведь был, — закончил байку старшина дозора стопятидесятого метра, в туннеле, связывающем Красносельскую с Комсомольской.
— Фу-у-у… — лица его сослуживцев сморщились в гримасах, а брови сдвинулись к переносице.
Присевший на рельс рассказчик потупил взгляд и затеребил ремень автомата. Он был очень доволен произведенным на ребят эффектом.
Внезапно по стальной тверди рельса пошла легкая дрожь. Боец взглянул на товарищей. Те ничего не чувствовали, прикрывали глаза руками и смеялись.
— А ну, тихо… Свет врубите!
Солдат обернулся и поднялся на ноги, прислушиваясь к невнятному шуму. Со стороны Красносельской двигалась небольшая ржавая телега. Такими пользовались ночные уборщики путей Московского метрополитена еще в мирное время. Сверху на металлической раме громоздился длинный черный ящик. Его легко можно было бы принять за гроб, но на одной стороне белой краской было аккуратно выведено: «За Родину! За товарища Москвина!». Часовые вмиг посерьезнели и успокоились.
— Ну, чего смотрите? — Лом немного обогнал толкаемую еще одним бойцом тележку и обратился к бойцам. — Раздвигайте заслон!
— Так ведь… — старшина хотел было возразить, что без пропуска вывозить грузы со станции запрещено, однако не решился спорить с бородатым коммунистом, который, как уже все знали, не отличался особым терпением и был правой рукой нового руководства. Поэтому, махнув на правила, он дал команду убрать с рельсов мешки с песком.
— Что, Дракулу тащите?! — пошутил дозорный, когда «гроб» проплывал мимо.
— Почти… — голос Лома нервно дрожал. — Подарок везем… На Ганзу… Вот сейчас доставим, и сразу назад… Да, усильте бдительность: проверка к вам собирается, мы ее чуток обогнали…
— О, спасибочки за предупреждение, товарищ! — улыбнулся старшина.
Благополучно миновав станционный блокпост, тележка скрылась в темноте за поворотом. Прожектор погасили, укрепления вернули на место и стали срочно наводить глянец. Командир поста даже расчехлил тяжелый станковый пулемет на дрезине. Однако начпартии все не было видно…

* * *

— Стоп! — проговорил командир диверсионной группы, когда последний отблеск заставы пропал из виду. — Что ж, надо признать, все прошло «на отлично». Давай-ка со схемой сверимся… та-ак, четырехсотый метр мы прошли, теперь нам надо еще чуток проехать… и вот сюда, в этот тупичок заехать… — бормотал он себе под нос, тыча пальцем в бумагу, которую достал из кармана брюк. — И в этой подсобочке отсидеться… но это уж мы сами сделаем, а тебе, спасибо за помощь!
— А где Лыков? — мертвым голосом спросил Лом.
— Анатоль Тимофеича тут нет. Но мы сами доставим Сомова, не волнуйся, — ганзеец иронично посмотрел на бородача и подмигнул. — А тебе, извини, путь к нам закрыт.
— То есть как? — Лом оттолкнул одного из солдат и подошел вплотную к наглецу.
Бойцы направили стволы в лицо коммунисту.
— Я хотел сказать… — бородач презрительно покосился на ружейные дула. — Я только хотел спросить: а мне-то теперь что делать?
Упитанное лицо офицера расплылось в нахальной ухмылке:
— Не знаю, солдат. Можешь к своим вернуться. Хотя, наверно, тебе и назад нельзя… Ну, тогда… — он отступил в сторону «гроба на колесах». — Можешь остаться и подыхать прямо здесь.
— Что?!
Правила игры менялись на глазах. Обман раскрылся. «Паскудина… шантаж… а я-то, дубина, подлецу Лыкову поверил…» — эти мысли, как отдача автомата, пронеслись в сознании коммуниста. Он сжал кулаки, но ринуться на врагов не успел: опережая его движение, раздались выстрелы. Одна пуля попала в живот, вторая в грудь, третья в лицо. Голова здоровяка запрокинулась, и Лом упал плашмя, в судорогах выплескивая кровь на шпалы…

* * *

Еще одни гермоворота Комсомольской-радиальной, оформленные совсем не так помпезно, как те, что граничили с Ганзой, находились в противоположном торце станции. Этот выход вообще никогда не открывался, хотя длинный переход за ним, казалось, просился для использования под хозяйственные цели. Однако широкий коридор, отделанный желтой плиткой и разделенный по центру изящными колоннами, тянулся до круглого вестибюля. Он был слишком близок к поверхности, так что опасность подхватить какую-нибудь гадость или облучиться оставалась достаточно большой. Поэтому для усиления изоляции сразу же после Катастрофы его заложили кирпичом. Собственно, пост у наглухо задраенной гермы был, скорее, делом формальным, для поддержания общественного порядка. Да и караул, хотя и нес службу круглосуточно, состоял всего из пары ветеранов.
Достаточно удобно устроившись на раскладных стульях, два пожилых человека, потрепанные временем, но все еще крепкие, каких можно было встретить на любой станции, неспешно коротали свою смену. Они были знакомы уже много лет и, пожалуй, только тут, в ночном спокойствии, могли отвести душу: поговорить не только об очередном уменьшении порций продуктового пайка или пропущенной завхозом станции выдачи мыла. Изредка посматривая чуть слезящимися глазами на полукруглые стены, сохранившие первозданный декор (на ярко разрисованных плитках рабочие что-то героически строили, а колхозницы вели нескончаемую битву за урожай), старики продолжали давний спор:
— …Хорошо, тогда поясни, Семеныч: что заставляет человека схватить, например, оголенный провод? Притом он знает, что тот под напряжением. Если это его мозги решили пошутить, они, что же, смерти хозяину желают? Он же от инфаркта может помереть!
— Почему бы и нет? Что-то вроде замаскированной попытки самоубийства. Возможно… погоди, Михаил, не перебивай… я говорю: возможно, твой гипотетический человек не хочет жить. В нашем положении это более чем естественно. Но открыто покончить с жизнью неприемлемо для человеческой психики. Инстинкт самосохранения, знаешь ли, и все такое. В этом случае подсознание ищет способ осуществить тайное желание. Причем — способ, психологически безопасный для сознания.
— Что же получается? Он, типа, скрытный самоубийца?
— А чего удивляешься? Мы все тут такие. Думаешь, почему продолжаем отстреливать друг друга? Просто всем уже охота сдохнуть поскорей, чтоб больше не видеть дерьмо вокруг и не барахтаться в нем.
— Стоп! Погоди! Не вяжется! Он только что женился…
— Хм… Да, это странно… Могу тогда предположить, что его бессознательное дало разрядку накопившемуся негативу. Слило, так сказать, нервное напряжение.
— Так, теперь еще раз и по-русски.
— Ладно, попробую объяснить проще. Каждый свой день мы проживаем с чувством смертника, которому уже завязали глаза и поставили к стенке для расстрела. Задумывался ты когда-нибудь об этом? Мы же постоянно чего-то опасаемся. Боимся заболеть, облучиться, поймать пулю, оказаться в желудке какой-нибудь твари, отравиться тухлятиной, которую жрем и пьем. Просто мы настолько привыкли к этим страхам, что перестали их замечать.
— Ну, есть такое дело, согласен.
— Вот-вот. А они, страхи эти, никуда не исчезают. Мы их просто вытесняем на задворки разума. Стараемся не замечать. Они копятся себе и копятся, пока не достигают критической, так сказать, массы. Помнишь мужика, который сначала жену и тещу зарезал, а потом вены вскрыл? Чтоб такого не произошло, подсознание толкает нас на неадекватные на первый взгляд действия. Это вроде предохранительного клапана, чтоб вовремя стравить пар. Мозг выплескивает накопившееся напряжение в самой безопасной форме.
— Спасибо, блин, успокоил! Выходит, либо псих, либо самоубийца? — обиженно проговорил собеседник Семеныча.
— Твой скептицизм более чем естественен и прекрасно укладывается в мою теорию. Согласие с моими выводами неприемлемо для твоей психики, поэтому ты так упираешься. На самом деле подсознание гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд. Лично мне стало жутко, когда я впервые осознал всю степень его могущества над нашим «Я». В определенном смысле это одна из самых изощренных форм рабства.
— Ага! Главное, Махнову все это не рассказывай, а то решит, что ты шпион из Полиса.
— Ну да, типа, шибко умный для солдата, а тем более коммуниста… — усмехнулся Семеныч.
В этот момент беседу прервали лязг и скрежет, раздавшиеся из-за гермоворот. Пограничники мгновенно насторожились. Затем послышался вроде как глухой скрип колес, словно в конце коридора катили груженую тележку. Должно быть, произошло нечто совсем экстраординарное, если кто-то проник в длинный коридор, который выходил в верхний вестибюль и контролировался Ганзой. Семеныч поднялся и, подойдя к воротам, приложил ухо к стальной плите. За ними глухо слышалась возня, бряцание оружия и, кажется, топот ботинок. Старик несколько раз с силой ударил прикладом в массивную створку. Герма отозвалась раскатистым грохотом.
— Не пойму, это кто там? Буржуи шевелятся или твари лезут? Неужто коридор распечатали? — с безмерным удивлением, все еще не веря собственным ушам, сказал Семеныч.
— Тревогу поднимать, что ли? — отозвался второй старик, сноровисто потянувшись к автомату.
— Погоди…
Лязг и скрежет затихли так же внезапно, как и возникли. На несколько секунд воцарилась тревожная тишина. Синхронно щелкнули снятые с предохранителей автоматы. Будто в ответ, из-за гермы донеслось как бы чирканье зажигалки, через секунду сменившееся рвущим барабанные перепонки свистом. Если бы бойцы могли посмотреть сквозь сталь, они бы остолбенели от увиденного зрелища: кирпичная кладка была разобрана, и со стороны пролома на невообразимой скорости на них неслась железная тележка, намного больше и массивнее тех, на которых торговцы перевозили свой скарб. Впереди платформы, неким подобием тарана, был закреплен угловатый ящик, окованный сталью. Остальных деталей солдаты просто-напросто не успели бы разглядеть из-за сверхъестественной скорости приближения. Импровизированный снаряд мчался по коридору с диким свистом, а следом тянулся ослепительно-яркий хвост пламени. Шлейф огня во все стороны плевался искрами, словно это уже была не грузовая платформа, а адская колесница, запряженная демонами, которых погонял лично Сатана.
Когда этот невообразимый таран врезался в ворота, взрыв огромной силы потряс станцию. Левую створку ворот вынесло с петель и отбросило далеко за пределы заставы. Правую выгнуло, как будто великан ударил по ней сапожищем и впечатал в стену. Тугая волна спрессовала воздух коридора, сдирая со стен облицовочную плитку, и покатилась дальше, сминая палатки, разваливая фанерные домики и срывая лозунги которые во множестве украшали вестибюль станции. Обломки, разорванной в клочья тележки шрапнелью разлетелись во все стороны. Куски металла рикошетом скакали по колоннам, полу и потолку, вспарывая палатки и тела спящих людей.
Не успело стихнуть эхо, как по коридору пронесся зычный крик: «Пошли!!! Пошли!!! Пошли!!!». Из-за пролома показались штурмовые щиты, составленные сплошной стеной. Солдаты Ганзы двигались столь слаженно и синхронно, что их колонна походила на гигантскую бронированную гусеницу-многоножку.

* * *

— Тревога! Тревога! — на платформу Красносельской из служебного помещения, как ошпаренный, выбежал дежурный телефонист. — Собирайте людей, ударный отряд! Надо доложить товарищу Сомову!
— Что такое? — командир охраны станции Белобородько, выскочивший полуголым из своей палатки, уставился на подбежавшего бойца, вопросительно щурясь со сна.
— Вот, — протянул караульный какой-то обрывок бумаги. — Я получил телефонограмму с Комсомольской. На них напали.
— Кто напал?
— Ганза, как я понял.
— Ты что?! — Белобородько зло посмотрел на своего подчиненного. — Как Ганза?! Дай мне связь с Комсомольской!
— Нет уже связи, но я слышал выстрелы… там всех убили… — произнес солдат побелевшими губами.
Подавить начинающуюся панику смог появившийся Иван Зорин.
— Собрать ударный отряд! Найти товарища Сомова! Разбудить всех, пусть усилят караулы в сторону Комсомольской! Подготовить эвакуацию женщин и детей на Сталинскую! — скомандовал он спокойно.
Вскоре выяснилось, что Лома недавно видели проходящим блокпост, а вот где находился Сомов, никто не имел ни малейшего понятия.

* * *

Кирилл застегивал ремень, когда услышал на платформе какой-то шум. Громкие окрики, лязг железа и частые шаги были необычны в это время суток, ведь уже давно наступила ночь… Юноша посмотрел на часы, примотанные проволокой на одном из кольев у правой стены. Всего через двадцать минут ему следовало принять вахту в левом тоннеле, а утром он планировал навестить Ирину, принести ей завтрак. Заранее предвкушая всю сладость встречи с любимой, юноша без конца повторял на все лады:
— Ирочка, Ириночка, Ирусенька, милая моя…
Когда в палатку с шумом вбежал отец, Кирилл опешил. Таким он его еще никогда не видел. Глаза Зорина-старшего говорили, насколько тот встревожен и, может быть, растерян. Лицо с крупными чертами и немного оплывшим подбородком сейчас по-молодому подтянулось и как бы даже осунулось.
— Давай, Киря, собирайся! — проговорил Иван, протягивая растерянному сыну автомат.
— Пап, а вахта? — Зорин-младший решительно ничего не понимал, но оружие из рук отца взял с готовностью.
— Вахта подождет! Сейчас главное атаку на Комсомольскую отбить, а там… — Зорин внимательно посмотрел на Кирилла. — А там видно будет.
Шагая за отцом, парень не знал, что и думать. На его памяти ничего подобного не случалось. Нападение на Комсомольскую? Гордость Красной ветки? Одну из самых укрепленных станций? Это казалось совершенно невозможным.
Отправление было скорым. На первом транспорте места для Кирилла не нашлось, поэтому, прокричав что-то, Иван Зорин махнул рукой сыну, полезай, мол, во вторую, и боевая колонна двинулась.

* * *

Обе «тачанки», как любовно называли эти дрезины, обшитые толстыми листами стали и оснащенные станковыми пулеметами, двигались в сторону Комсомольской-радиальной. Они очень напоминали рисунки из рукописей Леонардо да Винчи, но поскольку Кирилл этих рисунков никогда не видел, то представлял себе двух крадущихся зверей, оскаливших клыки и готовых без промедления, в любую секунду вступить в жестокий бой.
Прислушиваясь, осматриваясь, то и дело выцеливая кого-то во мраке перегона, солдаты молчали, поддаваясь иллюзии, что эта настороженность могла подготовить их к предстоящей битве.
«Отец впереди, жаль, мы не вместе…» — от этой простой мысли игла глухой тоски отчего-то кольнула сердце.
Сильный прожектор с легкостью разгонял немую черноту туннеля, освещая достаточно большой участок путей впереди. Шпалы на секунду выныривали из пустоты и исчезали, словно перемолотые челюстями колес.
Впереди рельсы оказались чем-то перегорожены. Когда отряд Зорина приблизился, то была обнаружена перевернутая ремонтная тележка, пустой ящик и труп Лома. Над бойцами нависло пронизанное жутью недоумение.
«Это невероятно! Убийство такого человека буквально в двух шагах от станции? — думал Кирилл. — Кто мог такое сделать, и как?»
Невольно эта смерть связывалась с исчезновением Сомова. Но что же тут произошло, ведь не могли же люди, бывшие друг для друга ближе, чем иные кровные братья, поссориться так, чтобы начать стреляться? И, в любом случае, где сам начпартии? Кроме всего прочего, бородач излучал такую мощь жизненной силы, что всем, кто знал его, казалось: он не мог погибнуть никогда.
— Освобождайте путь, и срочно на Комсомольскую. Чую, нас там ждут большие неприятности, — распорядился Зорин-старший, кусая губы и сдерживаясь изо всех сил, чтобы не зарыдать. — А те, кто это сделал, жизнью поплатятся…
Через несколько минут обе дрезины покатили дальше, но взгляды бойцов по-прежнему были прикованы к страшной картине, оставшейся позади. В отряде воцарилось угрюмое молчание, нарушаемое только скрипом рамы, рокотом моторов и перестуком колес.
— Ну, мы их сейчас… — чей-то высокий голос, набирая силу, неожиданно вклинился в уже привычный набор звуков.
Кирилл повернул голову и увидел паренька. Его автомат был зажат между коленей, невидящий взгляд устремлен вверх, а губы постоянно двигались.
— Размажем этих поганцев… Да! ДА! — юнец пару раз ударил кулаком по своей ладони, прикусил дрожащую нижнюю губу и продолжил. — Не нужно было им соваться на нашу ветку, ублюдкам…
Из-за урчания движков его шепота слышно не было, но иногда, видимо совсем забывшись, он говорил в полный голос. Юный коммунист еще раз дернулся и притих. Теперь лицо паренька исказила резкая, жестокая, самодовольная улыбка, которая тут же переродилась в самую жалкую гримасу.
«Да-а… — невольно улыбнулся Кирилл, — неужели у меня такой же вид испуганный?..»
Не замечая, что все уставились в его сторону, солдат снова затараторил:
— Вот как прибудет наша бригада… Вот как застрочат наши пулеметы…
— Да успокойте вы пацана! Врежьте ему по зубам чем-нить тяжелым! — не выдержал боец, сидевший впереди рядом с Кириллом.
— Вот ка-ак… — после грубого тычка в плечо юный герой пришел в себя, замолк и начал застенчиво оглядываться на соседей. Его зрачки лихорадочно метались от лица к лицу, от нашивки к нашивке, от автомата к автомату, а взгляд искал ответа, поддержки, участия, совершенно не понимая, что произошло. Этими, как ему казалось, мысленными речами паренек воодушевлял себя перед грядущим, пытаясь вытеснить из сердца холодный, мертвящий ужас, который побуждал спрыгнуть с тачанки и бежать, бежать назад, крича о своей слабости…
— Ладно, я вам счас анек расскажу, — примирительно произнес все тот же густой бас, который минуту назад требовал «успокоить пацана». — Значит, идет медосмотр на Четвертом Рейхе, чтоб в дозор за двестипятидесятый метр отправляться. Ну, два близнеца ихних сидят, ждут, а идти в туннель дежурить ох как страшно! Одного вызвали. Вот он выходит из кабинета, а второй спрашивает:
— Ну что, взяли?
— Нет, комиссовали.
— Пройди еще раз за меня, а то раздеваться не хочется.
Через несколько минут:
— Слушай! А тебя взяли, прикинь!
Может быть, в другое время «бородатый» анекдот не показался бы таким смешным, но сейчас, в атмосфере сгустившегося напряжения и неизвестности, он вызвал взрыв гомерического хохота. Кирилл, согнувшись, утирал слезы, когда рассказчик, сидевший рядом и смеявшийся вместе со всеми, вдруг запрокинул голову и тяжелым кулем навалился на плечо юноши. Никто не успел понять, что произошло, и под сводом туннеля еще звенел веселый смех над анекдотом, а пуля уже заставила балагура замолчать навсегда.
В эту же секунду с первой дрезины раздался вопль:
— Ёж! Ёж! Тормози!!!
Внезапный рывок чуть было не приложил Кирилла головой к бортику. Все еще движущуюся платформу ощутимо повело в сторону. Шпалы, одна за одной подминаемые под себя тачанкой, сменились бетонными кольцами тюбинга. Стена надвигалась с пугающей скоростью. Кирилл выкинул руку вперед, чтобы схватиться за раму каркаса. Сильнейший удар предшествовал остановке. Несмотря на попытку зацепиться, юношу швырнуло на рельсы. Следом с дрезины повалилось еще человек пять. Тоннель озарился вспышками выстрелов. Грохот пулемета бил по голове кувалдой, рвал барабанные перепонки. Следом вспыхнуло ослепительное зарево взрыва, и немой черный мир обступил оглохших людей. Потерявшие ориентацию, полуослепшие коммунисты приподнимались и под шквальным огнем невидимого врага точно сбитые кегли валились за металлические борта дрезины. Уцелевшие бойцы Красной ветки, повинуясь инстинкту, потому что никаких команд слышно уже не было, рассыпались горохом по туннелю, и повели ответный огонь.
«Но как?! — пронеслось в голове Зорина. — Как же это? Никто не мог взять станцию так быстро и выдвинуться навстречу подмоге. Не мог… Платформы еще даже не видно, а нас уже атаковали…»
Тень человека свалилась будто с потолка. В свете упершегося в стену прожектора блеснуло лезвие, пригнувшийся рядом солдат невнятно ахнул, и его автомат глухо ударился об рельс. Еще взмах, и коммунист тяжело рухнул прямо на ноги юноши. Человек с ножом, почувствовав взгляд Зорина, присел и готов был нанести удар, но в этот момент убийцу прошило пулями и отбросило в сторону. Кирилл выдохнул, уперся локтями в пол и, скинув с себя мертвого красноармейца, попытался встать на ноги.
Раздался хлопок. Что-то неожиданно быстрое, оставляющее за собой серый дымный след, пронеслось из черноты и врезалось в первую тачанку. Бронированный корпус содрогнулся, и осколки разлетелись во все стороны. Парня снова бросило на шпалы. Туннель превратился в пылающий коридор преисподней. Теряя сознание, Кирилл приподнялся и посмотрел назад. Слепящее пламя хищно лизало обугленный остов недавней крепости на колесах. Темные силуэты сновали по туннелю. Частые вспышки выстрелов… рельсы… шпалы… боль…

* * *

Вгрызаясь в тело в такт биению сердца, боль огненными спазмами разрывала на части живот. Лишь через бесконечно долгое время она начала понемногу разжимать тиски, медленно отодвигаться, шаг за шагом покидая мозг. Она отступала, теснимая серебристой дымкой, которая сгущалась, окутывая Кирилла серебристой вуалью. Крошечные сверкающие песчинки кружились в водоворотах, опускаясь все ниже и ниже к лицу юноши.
«…Шелковый путь… должен быть еще… запах… корицы…» — эта ли мысль заставила вуаль всколыхнуться, но она прильнула к вискам Кирилла, а потом наполнилась шелестом, звуками, словами…

Глава -4
НИКОМУНЕНУЖНОСТЬ

Расплетаются судьбы-косы. Разрубаются дней узлы.
На ладони — снежинок россыпь. Ведь тепло не бывает злым?
На губах то ли память пеплом, то ли порох чужих побед.
Отражение мира блекло, точно этого мира нет —
Правды ржавая арматура в сером крошеве мелкой лжи.
Ветер на ухо шепчет суры, глазу чудятся миражи.
Сам себе необъятный космос, человек человеку — Брут:
Все ответы на все вопросы умещаются в кобуру.
Тьма съедает на ужин душу. Упирается в стену путь.
Коль сперва научился рушить, о строительстве позабудь.
Вновь луну, будто смайлик желтый, ночь запостила небу в блог.
Там, где ангелом — Джон Траволта, разве нужен еще и бог?
Перекрестия — не распятья. Перекрестки — не алтари.
У надежды пятно на платье цвета кетчупа и зари.
Раскрывает объятья бездна, взбаламутив забвенья взвесь.
Баю-бай, умирай, болезный. По тебе не заплачут здесь.

Взвесь тончайшей бетонной пыли, смешанная с дымом разгорающихся пожаров, плотной завесой накрыла Комсомольскую. Черные силуэты штурмовиков, которые надвигались, тесно сомкнув щиты, похожие на бронедвери от средних размеров сейфа, выглядели тенями из параллельной реальности. С каждой секундой появлялся новый сегмент бронированного тела этой чудовищной многоножки, и казалось, им не будет конца. Со стороны заставы не раздалось ни единого выстрела. Похоже, оставшиеся в живых пограничники еще не успели осознать произошедшее и только-только приходили в себя от прогремевшего взрыва, а может, просто не видели врагов из-за дымно-пылевой завесы.
Меньше чем через минуту штурмовики уже подошли к взорванным воротам. Достигнув развороченных створок, они внезапно замерли, повинуясь звучному выкрику:
— Стоять!
— Фитиль, пошел! — донеслось в следующий миг из строя.
Бронированная стена дрогнула, пропустила трех человек (один нес за спиной ранцевый огнемет, двое других прикрывали его, сканируя дулами автоматов окружающее пространство) и тут же сомкнулась, закрыв образовавшуюся брешь. Скрываясь за штурмовыми щитами, оба солдата двинулись вперед. Огнеметчик не отставал ни на шаг, тщательно прячась за их спинами, чтобы исключить возможность попадания пули в баллон с горючим. Отделившаяся троица ушла за искореженные ворота. Спустя несколько секунд раздалась короткая автоматная очередь, которую оборвал звук ревущего пламени. Отчаянный вопль сгорающего заживо быстро перешел в хрип и столь же внезапно затих: огню не требовалось много времени, чтобы выжечь человеческие легкие. Поток горячего воздуха принес зловоние обугленного мяса. На блокпосту опять раздались беспорядочные выстрелы, и снова отработал огнемет. В этот раз криков оказалось больше. Жуткий хор из трех голосов сжигаемых словно бы подпевал гудящему огню. Внезапно из ворот выбежала объятая огнем фигура. Живой факел продвинулся на несколько неуверенных шагов по коридору, то и дело натыкаясь на стены. В узкую щель, образовавшуюся в монолитном строю ганзейцев, просунулась рука с пистолетом. Щелкнул выстрел, и жертва огнеметчика рухнула на пол. Догорающий труп распространял вокруг тяжелый смрад паленой плоти. Еще несколько раз слышался характерный звук работающего огнемета, однако новых воплей не последовало. Очевидно, троица теперь просто зачищала подсобные помещения. Наконец с заставы крикнули:
— Чисто!
— Вперед! — тут же рявкнул кто-то внутри строя.
По-прежнему не размыкая щитов, отряд железной сколопендрой прополз в ворота. Когда хвост штурмовой группы скрылся за блокпостом, из туманной завесы выступили две фигуры в форме офицеров армии Ганзы. У одного нос и рот были прикрыты дефицитнейшим респиратором, а второй, пытаясь хоть как-то перекрыть доступ пыли, дышал через платок, зажатый в кулаке.
— Я думал потолок… кх… обрушится и завалит все, к чертовой… кх… матери, — покашливая произнес худощавый человек в погонах майора, осматривая развороченную герму и остатки тележки.
— Странно, что эта байда вообще с места двинулась, — проговорил, чуть гнусавя, второй, со знаками различия полковника. — Видал умника, который ее сварганил?
— Нет.
— Не много потерял. Я вот не только видел, но и знаю, сколько он грибов выкуривает каждый день. Короче, псих реальный. Когда мне его показали, сначала думал, это Бобров прикалывается: отыскал какого-то бомжа-шизофреника и выдает за новоявленного Кулибина. На первый взгляд ему давать в руки что-то сложнее кирпича просто бессмысленно.
— Серьезно? А мне… кх… рассказывали, что такие хреновины придумывает!
— Вот-вот. Яйцеголовые наши третий год пытаются понять, как у него так получается. Самое забавное, ничего толком объяснить не может. Мычит чего-то и каракули всякие рисует, а дай в руки паяльник — любую микросхему смастерит. Инженеры как-то попробовали один его агрегат повторить — хрен там! Вроде все так же сделали: каждый болт на том же самом месте, все подогнано до миллиметра. Однако у него работает, а у них нет.
— Так пусть… кх… тоже грибочками побалуются авось получится.
— Помрут от дозировки. Он же целыми горстями выкуривает. Врачи давно удивляются, как сам еще в растение не превратился. Все ждут, когда наконец окочурится, чтоб в трупе поковыряться.
— А без допинга что, совсем ноль?
— Думает медленнее, а еще жалуется на помехи при связи с астралом… Космонавт, мать его… Так, хватит. Это секретная информация и гостайна, как ни крути, и так уже лишнего сболтнул. Короче, нашего разговора не было.
Майор понимающе кивнул и отвернулся к растерзанным воротам, из-за которых доносилась беспорядочная пальба автоматов, гудение огнемета, женские вопли, отрывистые команды и забористый мат: штурм Комсомольской-радиальной шел полным ходом. По мере удаления в противоположный конец платформы звуки боя становились глуше, но все больше походили на увертюру к адской симфонии. На слух можно было предположить, что в данный момент идет схватка за эскалатор — фактически самый важный этап операции и самое слабое место плана по захвату станции. Любая атака там могла запросто захлебнуться. Защитникам ничего не стоило утопить нападающих в крови, даже если численный перевес не в их пользу. А тогда взять их можно будет только длительным измором. Зато, если удастся пробиться через бутылочное горлышко эскалатора и открыть герму, соединяющую две Комсомольских, радиальную можно считать окончательно завоеванной. Останется лишь зачистить, добить раненых и рассортировать пленных, среди которых могли оказаться непричастные к делу торговцы и транзитники.
Полковник угрюмо рассматривал останки часовых, стоявших у ворот в момент взрыва. О том, что в недавнем прошлом это были люди, красноречиво свидетельствовали лужи крови, растекавшиеся по полу, в которых были перемешаны в кашу внутренности, куски мяса, кости и лоскуты камуфляжа.
С противоположного торца станции раздался монотонный стук тяжелого пулемета. Грохот длинной очереди словно проглотил все остальные выстрелы. Офицеры обменялись понимающими взглядами — звук не предвещал штурмовой группе ничего хорошего. Одного залпа, сделанного в нужный момент, достаточно, чтобы сократить количество атакующих наполовину. Крупнокалиберный пулемет вновь подал голос, а когда стих, со станции больше не раздалось ни единого выстрела.
— Чего и следовало ожидать, — прокомментировал помрачневший полковник, не разделявший иллюзий командования о легкой победе.
В клубах пыли, еще не успевшей осесть после взрыва, проступили темные силуэты. Спустя секунду показались два штурмовика. Один поддерживал другого, едва волочившего ноги. Когда пара подошла ближе, стала видна наполовину оторванная рука, болтающаяся на сухожилии, остекленевший взгляд раненого и перекошенное ужасом лицо его поводыря. Следом возник еще один солдат, волоком тянущий по полу нечто напоминавшее мешок, который при ближайшем рассмотрении оказался залитым кровью телом. Бронежилет на груди был разорван, в дыре проглядывали острые обломки ребер и комок пока еще бьющегося сердца. Солдат тащил умирающего с остервенелым рычанием — похоже, тот был другом или родственником. После них на полу оставалась широкая красная полоса. Вскоре из пылевого тумана материализовался третий раненый. В отличие от предыдущих, этот шел самостоятельно. Шатаясь из стороны в сторону, боец медленно брел в сторону Ганзы. Левая рука его все еще сжимала рукоять автомата, ствол которого, дребезжа, волочился по полу. Правой штурмовик держался за плечо. Пуля калибра 12.7 пробила бронежилет и засела в теле. Кровь толчками вытекала из раны и струилась между пальцами.
Оба офицера уже поняли, что успех операции висит на волоске. Коммунисты сумели организовать вторую линию защиты, в которую, очевидно, и уперлись нападавшие. С ходу захватить станцию не удалось, и теперь тактическое преимущество в виде тщательно подготовленных позиций для обороны оказалось на стороне Красной ветки.
Вскоре послышался гулкий топот армейских ботинок. В клубах дыма и пыли возникла фигура еще одного штурмовика. Он бежал размашистыми шагами и явно не походил на раненого. Массивный шлем покрывали пятна копоти, а щит испещрило вмятинами от пуль и забрызгало кровью. Подбежав к офицерам, солдат молниеносно отдал воинское приветствие и выпалил:
— Из «Утеса» лупят, — в доказательство он выставил вперед щит, в левом углу которого зияла дыра величиной с кулак, а после добавил: — Еле ноги с эскалатора проклятущего унесли. Если опять полезем, то ляжем все. Разрешите обратиться?
— Разрешаю, — кивнул полковник.
— Может, их там, внизу, гранатами задавить?
— Никаких гранат! — в один голос воскликнули офицеры.
— Кому в дурью башку такая идея стукнула? Ты соображаешь, кретин, что половина твоих гранат взорвется на ступеньках, не долетев до низа? А теперь подумай, что там останется? Эскалатор необходим в рабочем состоянии! Как тогда вообще вниз пройти? Ты, что ли, его починишь? — излил полковник свой гнев на бойца, а потом проворчал: — Ждите!
Боец кивнул и с той же поспешностью умчался обратно. Блицкриг грозил обернуться войной на истощение. Хотя даже при таком раскладе преимущество осталось бы на стороне Ганзы, катастрофические потери людей и ресурсов были абсолютно неприемлемы. Поэтому приказ главнокомандующего звучал однозначно: взять Комсомольскую с ходу и любой ценой. В случае неудачи полковнику оставалось одно: погибнуть, лично возглавив последнюю попытку штурма.
— Вот же идиоты… Вся надежда: Скиф и Упырь, — пробормотал уныло майор.
— Но мы и тут еще повоюем… Ты знаешь, чем мы от Тамерлана отличаемся? — спросил полковник, и глаза его блеснули. — Ничем!

* * *

Ирина то и дело вскакивала и подбегала к двери своей камеры, прижимаясь ухом к стылому дереву: «Идет?.. Его шаги?..». И всякий раз, без сил уронив руки, отходила, едва сдерживая слезы досады, опускалась на матрас и закрывала глаза. Потом ей снова чудились шорохи в коридоре, но это было биение ее собственного сердца, отдающееся в ушах. Кирилл обещал подойти утром, к завтраку, но уже миновал ужин, а его все не было. Тюремщик грубо пихнул ей миску с холодным варевом и посмотрел особенно пристально:
— У-у, тварюга, радуешься небось… — злобно пробормотал он, поворачиваясь, чтобы уйти.
Это особенно встревожило девушку, потому что предположить, чему же она могла радоваться, не получалось никак. Ирина уже прочла всю гамму чувств: от предвкушения чуда освобождения и радостного ожидания своего спасителя до яростной ледяной злобы на себя, на Кирилла, на весь мир.
Конечно, надо отдать Кириллу должное: Зорин делал все, чтобы окружить свою будущую жену хоть каким-то комфортом. В камере теперь всегда горела свеча, а утром девушку отвели в умывалку, где был душ. Наконец-то она смогла, хотя и едва теплой водой, но зато с мылом, как следует отскрести с кожи грязь, которая уже давно скатывалась под пальцами в противные черные катышки. Расчесывая волосы и встряхивая головой, чтобы они быстрее высохли, девушка придирчиво рассматривала себя в маленькое зеркальце, которое ей принесли вместе с расческой, зубной щеткой и полотенцем. Разумеется, лицо немного осунулось, но зато его овал стал более плавным… Щеки чуть запали, но зато скулы казались выше… Кожа на крыльях изящного, чуть вздернутого носика начала слегка шелушиться, но в тусклом свете огарку это было вообще незаметно (впрочем, Ирина все равно слюнила палец и терла предательские чешуйки до тех пор, пока они полностью не исчезли). Тени, что залегли под серыми глазами, сделали ее взгляд даже привлекательнее, романтичнее, что ли, нежнее… Однако любовалась собой она недолго. По мере того как проходили часы, а Зорина все не было, в ее сердце стало закрадываться сомнение.
«Так ли уж он влюблен? — думала девушка, сжимая зеркальце в ладонях. — Может, я преувеличиваю свою неотразимость? Почему он так резко потерял ко мне всякий интерес? В этой чертовой камере кто хочешь уродкой станет! Но неужели я, такая опытная, умная, допустила ошибку с этим сосунком? Наверное, не стоило давать все и сразу. Наверное он, как и остальные мужчины, получив свое, исчез… Нет, такого просто не может быть! Никак не может быть! Он же ноги мне целовал! Конечно, же, любит. Просто с ним что-то случилось… Но разве нельзя хотя бы прислать записку?.. Неужели он не понимает, что я… А что, если ему плевать? Вдруг у него еще кто-то? И сейчас, любезничая с ней, мерзавец смеется надо мной, рассказывая, как дочка Лыкова плакала, когда он от нее уходил!.. Ну, погоди же, мальчик! Я тебе покажу, как надо мной издеваться. Я тебя так проучу, что мало не покажется! Будешь еще ползать на животе, умолять…» Она ясно представила себе, как тело Кирилла, еще по-мальчишески худое, скорчилось у ее ног, а белобрысая голова откинулась в жесте подчинения, обнажая шею — хочешь, укуси меня, любимая, только прости и прими назад… И как она, презрительно смеясь прямо в умоляющее лицо, отталкивает его обнимающие руки и перешагнет…
В этот момент Ирине показалось, что скрипнула дальняя дверь. Моментально приняв независимую позу, девушка гордо отвернулась к стене. Прошло несколько томительно-резиновых минут, но в камеру никто так и не вошел. И тут горькая правда со всей очевидностью встала перед Ириной: если Кирилл когда-нибудь придет, то проучить Зорина никак не получится. Напротив, придется внимательно, просяще заглядывать в его глаза и униженно соглашаться на любые условия, лишь бы только он помог ей выбраться на свободу из этого каменного мешка.
«Да, да… Я буду делать все, что он только захочет, — прорывался сквозь рыдания ее злой шепот. — Но я буду его ненавидеть всю жизнь, и очень скоро я отомщу… Он еще узнает, кто такая Ирина Лыкова… Он поймет, что со мной так нельзя поступать…»

* * *

Потолок… высокий, брезентовый, болотного цвета… Это первое, что увидел Кирилл, открыв глаза. Он лежал… кажется, на кровати… Выстрелов не было. Мимо постоянно ходили, что-то роняли, опрокидывали и стонали… стонали… стонали… невыносимо… надрывно… громко… Нет! Кричали, издеваясь над ним, раздражая, не давая векам закрыться, чтобы снова утонуть в небытии… Юноша вздохнул и приподнялся на локтях. Голова ужасно кружилась, и стены тоже кружились, то наплывая, то опять удаляясь. Кирилл тряхнул головой, пытаясь разогнать дурноту, и тут же пожалел, что сделал это простое движение, так как его стало тошнить.
Громадная палатка госпиталя была заставлена койками, и ни одна из них не пустовала. По узким проходам то и дело бегали санитары. Как заведенные, они наклонялись над ранеными, раздавая воду, выносили ведра с испражнениями, уносили трупы. За занавеской трудились хирурги. Общее освещение госпиталя не могло состязаться со светом их «комнаты». Операционная светилась, будто светлячок. Кое-где на пологе даже виднелись контуры склоненных врачей, колдовавших над очередным пациентом. В палатке царила невыносимая духота и остро пахло медикаментами. Иногда «комната» погружалась в полумрак, что знаменовало конец операции. Санитары тут же хватались за носилки, чтобы очистить хирургический стол для следующего страдальца. Медсестры убирали помещение, смахивая ошметки плоти и костей в оцинкованные ведра, вытирали кровь. Хирург устало, но быстро курил и вновь брался за инструменты. Казалось, поток раненых не прерывался.
Кирилл прикрыл глаза рукой… Бинты?! Пальцы что-то нащупали выше лба, и его пронзила обжигающая боль. Точно, бинты!
— Значит, я тоже был ранен? — удивился Зорин. — Потому и попал сюда…
Снова закружилась голова. Над ним склонился санитар с кружкой.
— Где мой отец? Иван Зорин? — прохрипел юноша, с трудом выдавливая звуки из пересохшего горла.
— Не знаю, — паренек на мгновение запнулся, а потом пожал плечами. — Раненые здесь… а мертвых сложили в туннеле… Давай, попей немного, а то обезвоживание будет. Это для тебя плохо… Скажи, чего-нибудь еще надо?
— Сколько я уже тут? — спросил Кирилл после того, как сделал несколько глотков воды, которая удивительно освежила и прояснила сознание.
— Почти сутки. У тебя контузия сильная, сотрясение мозга и ожоги еще, так что не вставай. И скажи спасибо, что остальное цело. Если что-то захочешь, руку подними, кто-нибудь подойдет. Доктор сказал, еще два дня надо лежать.
— Как, два дня? Я не могу так долго! — воскликнул Кирилл, хватая медбрата за халат.
— Ну, чего ты? — парнишка сочувственно похлопал Зорина по руке. — Завтра утром посмотрят тебя, может, и раньше отпустят. А сейчас спи лучше, все равно паспорт твой в сейфе, а без документов дальше поста или патрульных не уйдешь. У нас же война, чрезвычайное положение! Постоянные проверки документов. Понимаешь?
Кирилл хотел было еще что-то спросить, но понял, что сейчас не до него, и отпустил санитара.

В попытках подняться прошло еще несколько часов. Из долетавших до него разговоров медперсонала и больных Кирилл узнал, что после их неудачного рейда были предприняты еще три попытки прорвать блокаду Комсомольской, но ни одна не увенчалась успехом. Поэтому, что там сейчас творится, никто не знал. Связь с «большим метро» так же прервалась, и, по сути, три станции Северной партячейки оказались изолированными, а понять, захвачена коммунистическая твердыня полностью или еще сопротивляется, было невозможно. И еще: на брезентовой стене рядом с операционной висел список здешних пациентов. Преодолевая головокружение и без малого держась за воздух, Зорин кое-как добрался до него и принялся водить по строкам пальцем. Листки были исписаны мелким кривым почерком, и часть фамилий была зачеркнута, но Ивана Зорина в списке не значилось.
«Значит, он на фронте, — решил Кирилл. — Значит, воюет. Нечего и мне разлеживаться».
О каком-либо ином варианте Зорин-младший даже не думал. Не мог такой сильный, такой бесстрашный человек, как его отец, взять и умереть… не мог.
— НАЗАД!!! — полог операционной с шумом распахнулся, и хирург буквально выпал наружу.
На операционном столе полулежал-полусидел бритый наголо мужчина и, размахивая скальпелем, отгонял от себя врачей. Одна его нога, а точнее культя, вся в крови, порванная и раздробленная, еле держалась на тонких сухожилиях. Доктор поднялся на ноги и направился в «комнату».
— Не подходи! — рычал бритый, а потом подался назад, не удержался и с грохотом свалился на пол.
У Зорина защемило сердце, и он отвернулся, сразу же поняв, что раненому должны были отнять конечность. Спасти жизнь, сделав инвалидом. Да ведь не жизнь это будет… так, существование… отсрочка… Инвалид! Кого в метро не страшило это слово? Мужику бы еще жить, работать, делать детей, коммунизм строить… а теперь? Инвалиду в метро трудно, даже на Красной ветке. Кирилл понимал ярость этого человека.
Он еще раз посмотрел на операционную. Туда уже вбежали несколько дежурных, которых санитар привел с платформы. Бритого скрутили. Теперь его уже держали трое. Хирург потянул со стеллажа ножовку. Мужчина предпринял последнюю попытку освободиться и отчаянно закричал. Занавеску задернули. Кирилл закрыл глаза и откинулся на подушку. Ему было стыдно. Стыдно перед этим бедолагой, «обитателями» госпиталя, умершими однопартийцами. Ведь получалось, что он, Зорин Кирилл Иванович, — трус… жалкий трус и подлец! Он, здоровый, крепкий, молодой мужчина с целыми руками и ногами, даже не раненый, отлеживался из-за какой-то головной боли! Прячется за спинами своих сражающихся соратников, пока они проливают кровь на фронте. Пустяковое головокружение, недомогания в легкой форме… Кирилл хотел было сорвать повязку, но она присохла к коже и волосам, и голова опять отозвалась вспышкой острой боли.
Мужик больше не кричал…
«Потерял сознание… — подумал Зорин. — Но что же я тут делаю? Чего жду?! Надо бежать! На фронт! Прямо так, в повязке, черт с ней! Потом отмокнет и сама отвалится. Главное — как можно скорее покинуть эти брезентовые застенки… И еще, на секунду забежать к Иришке, успокоить. Ведь она, наверное, волнуется, переживает за меня!.. А потом на передовую… заслужить… оправдать… искупить собственной кровью… Только бы не подумали, что я отсиживаюсь! Только бы не назвали трусом!»

Была глубокая ночь, когда Кирилл решил: пора! Он нашарил в темноте ботинки, протолкнул в них ноги и, не обращая внимания на головокружение, завязал шнурки. В палатке было довольно темно и тихо. Все спали. Зорин открыл прикроватную тумбочку и принялся тихонько исследовать ее содержимое. О том, что он будет говорить, если кто-нибудь войдет или его остановят, думать не хотелось. Под руку попадался разный хлам. Нечто тонкое с щетинкой… так это зубная щетка… гладкое с округлыми краями, наверное, мыльница… тряпочный рулончик, похоже, бинт. Надо будет прихватить, на всякий случай… Нож! Кирилл не поверил собственной удаче и вновь принялся ощупывать предмет. Узкая рифленая рукоятка, спираль штопора с одной стороны… Это определенно перочинный нож! И не маленький! Но откуда?! Зорин посмотрел на соседнюю койку. Там, повернувшись к юноше спиной, мерно посапывал какой-то мужик.
«Вот так беспечность, — подумал Кирилл, забирая с полки сокровище. — Хранить такую вещь в тумбочке… Просто немыслимо. Ладно, брат, я тебе твою собственность потом обязательно верну. Но не идти же в туннель с голыми руками, сам понимаешь…»
Когда юноша вынимал из тумбочки нож, рулончик бинта вывалился, упал на пол и закатился под кровать. Кирилл чертыхнулся, закрыл дверцу и нагнулся. Голова опять поплыла, но бинт лежал недалеко. Зорин без труда достал его, смотал и, стараясь переступать как можно тише, двинулся к выходу.
К величайшему удивлению юноши, на столе, за которым должен был сидеть дежурный, лежала раскрытая тетрадь в клетку и выключенный фонарик. Бежать оказалось проще, чем предполагалось. Быстро сунув фонарь в карман, Кирилл обогнул палатку госпиталя и остановился, чтобы осмотреться. Патрульных он увидел сразу же. Они двигались со стороны Сталинской, тщательно осматривая пространство между палатками.
«Вот же черт! Ну почему именно с этой стороны?! Как глупо получается: в госпиталь уже не вернешься… Иришенька, подожди еще немного, потерпи, слышишь? Я приду, но сейчас, видишь, никак не выходит. Сама судьба меня на фронт толкает… Прости меня, родная, что я тебя заставляю волноваться!» — мысленно попросил прощения у любимой Зорин.
Столкнуться с патрулем и угодить в КПЗ Кириллу совсем не хотелось, поэтому покинуть Красносельскую следовало как можно скорее. Конечно, тут сын Ивана Зорина всем известен, за шпиона не примут. А утром, когда откроют сейф и достанут его паспорт, можно не сомневаться, что отпустят. Но зачем тогда было бежать ночью? Да и придется еще объяснять происхождение ножа, фонарь опять же… Зорин присел и бесшумно спрыгнул с края платформы. Став практически невидимым в густой тени, он с крайней осторожностью приблизился к первому блокпосту, который контролировал вход в туннель, ведущий к Комсомольской.

* * *

— А другой рассказывал… — разговор на дежурстве согревал почище костра, — что семью там свою видел…
— Да фигня все это! — солдат встал и, разминая ноги, попеременно затряс ступнями.
— Не фигня! Не фигня! — молоденький караульный часто замотал головой. — Я Верблюда давно знаю. Не станет он лапшу на уши вешать. Добрый парень, и челнок честный. Что ни закажешь, все принесёт, все достанет. И без обмана, все по-честному…
— Ладно, Вовка, — в разговор встрял старшина. — Не мешай! Пускай рассказывает. А ты, иди, вон, дровишек притащи.
— Значит, он — «пускай рассказывает», а я — «дровишек притащи»? — недовольно заворчал названный Вовкой.
— Так ведь все равно стоишь…
— Ладно, ладно… Но в следующий раз пускай этот, — караульный ткнул в сторону рассказчика пальцем, — за дровами поднимается!
Вовка скинул автомат, прислонил его к мешку с песком, подошел к краю платформы и запрыгнул на нее. Потом выпрямился, с хрустом потянулся и скрылся за дверью с табличкой «Машинный зал».
— Так вот, — продолжался разговор. — Точно говорю, врать бы он не стал. И вообще, зачем ему? Но с тех пор, как оттуда возвратился, странный стал какой-то. Нелюдимый… Все жену свою вспоминает, ребенка. Они ведь тогда отдыхать уехали, а он остался. Остался и выжил. А они в… Анапу… — рассказчик слегка запнулся, произнося незнакомое слово.
— В Анапу? — перебил бородатый. — Так это, почитай, все равно что на Марс. Ты знаешь, что такое Марс?
Все молчали. Пламя завораживало и гипнотизировало.
— Да ладно, Юрик, — тишину нарушил мужик с бородой, похлопав парнишку по плечу. — Не грусти! Все, что ни делается, как говорится, к лучшему.
Паренек встрепенулся.
— Ты чего?
— Там! — Юра указывал в сторону платформы. — Там что-то двигалось…
Караульные мигом повскакали со своих мест. Бородатый тоже встал и, взяв еще двоих, медленно направился вдоль платформы. Движение не повторилось.
— Юра, ты уверен? Тебе не показалось?
— Да! Да! — кивал паренек. — Видел! Точно видел!
Тень, скрывающая путевое полотно, расступалась под лучами караульных фонариков. Дойдя почти до середины Красносельской, но ничего так и не обнаружив, бойцы повернули назад.
— Показалось, наверное, — сказал бородач, присаживаясь. — Немудрено. Шутка ли, ганзейцы того и гляди нагрянуть могут… лезут изо всех щелей, как тараканы.
Старшина подошел к Юре.
— А ты, парень, молодец! Хвалю за бдительность! — сказал он, закидывая автомат за спину. — Но в следующий раз чтоб выспался перед дежурством, понял? Тогда ерунда всякая не будет мерещиться.
Парень кивнул.
— А вы куда ходили-то? — на платформе с целой охапкой дров стоял Вовка. — По грибы, по ягоды?
— Хорош зубоскалить, — осадил его бородатый. — Дрова давай!
— Ну так принимайте! — солдат присел на корточки. — Руки заняты… сам не спущусь. Юра, подсоби!
Паренек, послушно перехватив поленья, потащил их к костру.
— А закрыть? — приказал старшина. — Заберется вша какая-нибудь, дрова утащит…
В этот момент дверь подсобки с шумом захлопнулась.
Бородатый удивленно посмотрел на караульного. Тот лишь развел руками.
— Ветер! — сказал Вовка, запирая навесной замок. — Просто ветер…

* * *

Зорин лазил в эту подсобку еще в детстве, когда играл с мальчишками в разведчиков. Главным магнитом, тянувшим ребят именно сюда, был узкий лаз, больше похожий на пролом в стене. Но вот куда вел этот ход, Кирилл не знал, потому что далеко забираться в темноту никто из них не решался.
Давненько он сюда не захаживал… Юноша прислушался к звуку запираемого замка и включил фонарик. Обогнув поленницу дров, он подошел к стене и поднес руку к проходу. Поток воздуха приятно холодил ладонь. Трещина не заканчивалась глухим тупиком, она определенно куда-то вела.
— A-а, была — не была! — Кирилл повернулся боком, подошел вплотную к бетонной стене и начал протискиваться в лаз.
Шероховатый бетон давил на грудь и спину. Ноги еле переставлялись, и Зорин шел почти на мысках. Подошвы и колени ежеминутно цеплялись и застревали, а костяшки на руке, держащей фонарь, очень скоро сбились в кровь. Торчащие то там, то здесь арматурины так и норовили зацепить, поцарапать, порвать… Одежда покрылась белым налетом, и дышать становилось все тяжелее. Узкий проход не давал легким расшириться даже на сантиметр. Зорин чихнул, сделал шаг, не смог сдержаться и чихнул снова. От потревоженной им многолетней пыли жутко першило горло. Клаустрофобией Кирилл не страдал никогда, как и почти все, рожденные в метро, но сейчас чувствовал: если не остановится, закашляется — СМЕРТЬ. Юноша закрыл глаза, стараясь не думать об этом. Не думать о навалившихся глыбах, малейшее движение которых просто раздавит его тело. Не думать о висящей в воздухе пыли, тяжело оседающей где-то в носоглотке…
— Не думать… не думать… ни о чем не думать, — твердил себе Кирилл, продираясь дальше и дальше. — Просто и легко… просто и легко… я иду просто и легко…
Внезапно Зорину страшно захотелось простора. Захотелось вырваться из этих каменных тисков, ощутить свободу, вдохнуть полной грудью, очистить гортань… Он дернулся и открыл глаза… Еще немного, и панический страх захлестнул бы парня, растер психику в порошок. Но рука уже нащупывала край разлома, край с другой стороны стены… Пытка была окончена!
После некоторых усилий Кирилл с шумом повалился на пол абсолютно пустой маленькой подсобки. Юноша тяжело дышал и все не мог надышаться. Теперь, вне каменного мешка, воздуха катастрофически не хватало. Зорин расстегнул воротник, чтобы ничто не давило на горло. Голова болела, сердце билось, кровь пульсировала в висках, глаза слезились. Кирилл закашлялся, — теперь он мог себе это позволить. Потом высморкал нос, забитый серой бетонной пылью, сплюнул скрипящие на зубах частички и перевернулся на спину. Жаль, не сообразил воды взять. Но и без нее жизнь была прекрасна… Кириллу захотелось кататься по полу и кричать от радости, но он сдержался. Мысль о Комсомольской и о возможной близости неприятеля сверкнула, как искра, стерев с губ улыбку, заставив встать, отряхнуться и отправиться дальше в поисках выхода.

Проплутав по техническим помещениям битый час, а может, и целый день, Зорин вынужден был признать, что окончательно заблудился. Выхода из лабиринта коридоров не было. Как далеко он ушел от родной Красносельской? Спохватились его? Ищут ли? Юноше было не до этого. Голова шла кругом не только от контузии, но и от этих однотипных и похожих стен, дверей, ступеней… Когда скорчившийся под платформой Зорин обрадовался, увидев открытую дверь подсобки, когда нашел лаз за аккуратно уложенными дровами, ему и в голову не приходило, как здесь все запутано, как непонятно. Конечно, Кирилл надеялся рано или поздно выйти в знакомые места, но никакой лазейки пока не попадалось: люки были заварены, двери замурованы, а те, что открывались, вели куда угодно, но только не в главный туннель.
— Черт знает, что такое! — Кирилл открыл очередную дверь и посветил внутрь.
Тупик.
— Не может быть! — Зорин не верил собственным глазам. — Такого просто не может быть! Хоть где-нибудь я должен был выйти! Рано или поздно, но выйти! Куда же теперь? Я назад дороги не найду… Сдохнешь здесь, никто и не узнает… — подобралась мысль, похожая на голос отчаяния. — Или я плохо искал?! Не увидел… проглядел?!
Внезапно, совсем близко, раздались два хлопка выстрелов. Зорин выключил фонарь и замер. «Хорошо, если свои. Постоим, поболтаем… авось и ганзейцев крошить возьмут… А вот ежели враги? Как отбиться?» О плохом думать совсем не хотелось.
Скрип дверных петель, потом рассеянный свет, идущий из-за поворота, и звуки шагов вызвали у Зорина почти припадок: если сюда войдут вооруженные люди и увидят его, похожего на измазанное в известке чучело, столбом стоящее посреди коридора, то выстрел последует незамедлительно. Повинуясь инстинкту, он рухнул на пол, откатился в сторону и вжался в стену. Судя по звукам, людей было двое или даже трое.
— Вставай, морда комиссарская! Чего разлегся?! Харэ прохлаждаться, или не отдохнул еще? — раздался приглушенный голос, сопровождаемый звуком ударов и стоном. — Подсобить, что ли?! Лицом к стене, падла, стой, вот так…
«Ведь это же кто-то из наших в плен попал, — сообразил юноша, раскрывая лезвие ножа. — Что делать? Если они идут сюда, то я пропал, а если в другую сторону…» — додумать мысль Зорин не успел, потому что, поднявшись на ноги и сделав шаг, тут же замер: грубая подошва его ботинок немилосердно скрипела. Торопливо, почти обрывая шнурки, он разулся, схватил берцы в левую руку и, выставив вперед правую с открытым ножом, крадучись стал продвигаться вдоль стены к повороту коридора.
Осторожно выглянув из-за угла, он едва не упал, настолько поразила открывшаяся картина: достаточно длинный коридор перегораживали два мертвых тела, в которых он узнал соратников бывшего Секретаря Анатолия Лыкова. Но кроме мертвецов тут были и живые. Один, в форме офицера Ганзы, с автоматом в руках, стоял чуть поодаль, держа на мушке мужчину, в котором Кирилл, с неимоверным удивлением, узнал Федора Сомова. Другой, в форме без опознавательных знаков, деловито проверял на крепость веревку, которой были связаны руки подконвойного.
— Теперь пошел, и не вздумай дурить, коммуняка. Пулю в башку получишь только так! Как твои приятели-предатели, или, лучше сказать, приятели-похитители? — засмеялся ганзеец.
Федор молча сплюнул сгусток крови из разбитого рта.
— Ты, когда сюда пробирался, не разведал, что там, у краснопузых, делается? Пройдем без сюрпризов? — спросил второй, подталкивая Сомова в спину дулом короткоствольного револьвера.
— Тишина у них делается. Последняя попытка на Комсомольскую прорваться уже совсем хилой была. Видать, нет больше людей, кроме как на оборону. Так что прогуляемся в лучшем виде, — ответил автоматчик.
«Но каким образом Федор угодил в плен? Как мог попасть к ганзейцам? Что он делал на передовой? А, нет, он же пропал… А при чем тут „похитители“? Или его просто выкрали? — перебирал варианты Кирилл, в оцепенении глядя в спины уходившим. — Хотя как это „просто“? Как вообще можно было выкрасть Секретаря партячейки с собственной станции?! Там же Лом был в охране… Стоп, Лома убили… Ладно, не в этом дело. Федор здесь, в плену, и ему нужна помощь! — Зорин запнулся. — А что, если он предатель?! Перебежчик и капиталист?! Что, если он сам… по собственной воле?! ИУДА!!!» — глаза Кирилла широко раскрылись.
Откуда-то повеяло сыростью и прохладой. Легкий тоннельный ветерок немного охладил пыл Зорина. Он вспомнил произошедший почти на его глазах расстрел.
«Нет, Сомов не предатель… Его самого чуть не завалили. И потом, предателей не связывают. Значит, все-таки пленен… Нужно срочно сообщить… — Зорин засуетился. — Так, куда его повели? Туда! Значит, наши с противоположной стороны. Значит, мне к ним! Значит, ТУДА… — Кирилл ринулся в сторону, где предположительно были свои. — Сообщить! Взять бойцов, нагнать и освободить! Сейчас главное: СООБЩИТЬ…»
Зорин встал как вкопанный.
«Кому сообщить? — осенило его. — Кому? Если здесь тихо, если нет стрельбы, не идет бой… значит, фронт не здесь. А раз он не здесь, и ганзейцы расхаживают тут, как дома… — совершенно нелепая на первый взгляд мысль закралась в голову, и юноша плюхнулся на рельс. — Я в тылу, во ВРАЖЕСКОМ тылу… один… А, нет, тут все-таки, скорее всего, нейтральная зона. Но как далеко я от наших?»
Сбегая из госпиталя, Кирилл думал разжиться автоматом на фронте. Однако вышло не так… совсем не так.
«Если вернуться тем же путем и рассказать… Но времени я потеряю уйму, и мы не сможем их догнать. С другой стороны, шансов на освобождение Сомова немного. Что я могу с пустыми руками… — Кирилл осекся, вспомнив о ноже. — Что делать? Что же делать?!»
Время работало против него. Вся длина этого перегона между станциями составляла менее километра, и вполне могло статься, что сейчас они находились в опасной близости от захваченной Комсомольской. Уже прошло несколько минут, и Федора уводили дальше и дальше, а он, коммунист Зорин, бездействовал, позволяя врагам торжествовать.
— Надо его отбить! Надо! — прошептал Кирилл едва слышно. — Но их двое, как я справлюсь? Если меня убьют, кому от этого будет польза? А вдруг получится? Та-а-ак… во-первых, не бояться! — подбадривал себя Зорин. — Во-вторых, не отступать! В-третьих… в-третьих… не бояться!
Кирилл закрыл лицо руками и принялся раскачиваться взад-вперед.
— Не бояться! Не отступать! Не бояться! Не отступать! — повторял он снова и снова. — Не бояться! Не отступать! Не бояться!
Ступая абсолютно бесшумно, Кирилл вскоре нагнал ушедших. Босым ногам было холодно, края шпал больно врезались в ступни. Вот впереди замаячили два силуэта.
«Хорошо… но для атаки надо подобраться еще ближе… ЕЩЕ БЛИЖЕ! Не бояться… Не отступать… Ближе… ближе… Не бояться… Ближе… Не отступать… Ближе… — Спины конвоиров колыхались уже на расстоянии вытянутой руки. — Левый или правый? Правый… а может… Не важно, главное начать! Начну с правого… оно сподручнее…»
Выпустив из рук автомат и схватившись за горло, вражеский солдат захрипел, споткнулся и начал падать.
— А? — второй конвоир обернулся и увидел страшную, перекошенную ненавистью белую маску, которая едва ли напоминала человеческое лицо. В следующий миг левая рука юноши с надетым на нее ботинком что есть силы впечатала каблук берца в висок ганзейца.
— НЕ БОЯТЬСЯ! НЕ ОТСТУПАТЬ!!! — крик эхом отразился от стен туннеля, и Кирилл всей тяжестью обрушился на упавшего конвоира. Лезвие короткого ножа входило в шею врага почти по рукоять.
Хотя связанные за спиной руки не позволяли Сомову проделать со своим тюремщиком все, что он хотел, однако ногами Федор без передышки наносил страшные удары, не давая ганзейцу подняться или воспользоваться пистолетом.
— НЕ-БОЯТЬ-СЯ! НЕ-ОТСТУ-ПАТЬ! — Зорин молотил ножом как заведенный. Слабеющими руками солдат тщился поймать его кулак с зажатым ножом и как-то уклониться от ударов, которые сыпались один за другим. Часть из них не достигала цели: бушлат ганзейца был изрезан, но пробить бронежилет лезвие не могло. Однако шея, лицо и руки заливались кровью, бегущей из все новых и новых ран.
— Не бояться! Не отступать! Не бояться! Не отступать!
Нож взмывал, опускался вновь и вновь, вновь и вновь… Враг хрипел, красные пузыри пенились на его губах. Давясь собственной кровью, он все более неуклюже заслонялся от Кирилла.
— Не бояться! Не отступать! Не бояться! Не отступать! — повторял Зорин.
Потом он из последних сил перерезал веревку, связывающую руки Федора, и провалился в черноту беспамятства.

* * *

— Зорин! Зорин! Ну-ка, давай, открывай глаза! — повторял Сомов, хлеща Кирилла по щекам мокрыми ладонями.
Юноша совсем окоченел. Он дрожал всем телом и почти не чувствовал ног. Голова горела.
— Очнулся? Ну, наконец-то! Держи флягу, попей воды, говорю, легче станет! А я этой падалью займусь, — проговорил Федор, заметив, что Кирилл смотрит осмысленно. — Так, что ты там бормотал-то?
Сомов уже снял с ганзейца ранец и сейчас подгонял под себя ремешки разгрузки.
— Не бояться… — пальцы с завидной методичностью ощупывали и открывали кармашки. — Не отступать… Это что, заклинание такое?
Зорин смутился. Теперь произносимая им фраза выглядела совершенно глупо и по-детски.
— Нет… — проговорил он хрипло. — Так… просто…
— Ого! — Сомов прервал юношу, достав из кармана разгрузки какие-то бумаги и поднеся к ним фонарь. — Что-то интересное нарисовано. Ладно, с этими новостями позже разберемся. Кстати, обуйся: топать нам отсюда надо, да побыстрее. Так что там насчет заклинания?
— В голову пришло, когда за вами пошел, — пробормотал Кирилл, с трудом зашнуровывая берцы непослушными руками.
— Ну, раз в голову, это хорошо! — Федор с невозмутимым видом проверил патроны в барабане пистолета и заткнул его за пояс. — Ладно, вставай! Идти-то можешь?
— Д-да, — заикаясь, ответил Кирилл, продолжая сидеть.
Тем временем Сомов осмотрел автомат и повесил его на плечо.
— Тогда поднимайся. Нашу возню могли слышать, а новые гости нам ни к чему. Улавливаешь? По дороге расскажешь, что происходит.
— Федор!
— Да? — глава партии уставился на Зорина.
— Все вас искали, а они вот взяли вас в плен… а Комсомольская может быть захвачена, никто не знает… А мой отец, он на фронте, а я ушел из госпиталя… без документов… вчера ночью была тревога, потом связь пропала… мы поехали на помощь, а там была засада… а Лома убили, мы его в туннеле нашли… Но кто это сделал? А вы вообще ничего не боитесь… — слова вылетали изо рта Кирилла с неимоверной скоростью, помимо его воли.
Сомов смутился. Нахальный вид тут же слетел с него. Федор стал как-то старше… ссутулился и помрачнел.
— Кирилл…
Юноша ждал ответа.
— Кирилл… — Сомов явно не знал с чего начать. — В общем, так: тут надо разобраться во всем. Я еще сам не все понимаю… Нет, обычно боюсь, конечно, как и все люди, но за эти сутки уже сто раз с жизнью попрощался… Перебоялся, наверное. А что касается Лома… будем считать, погиб наш Лом, пал смертью храбрых… Ну, это сейчас уже не важно. Идем!
Оба коммуниста направились к Красносельской. Федор вышагивал впереди. Казалось, он был полон сил — то и дело включал фонарик, подавая условный сигнал, чтобы не попасть под огонь в тот момент, когда они будут в видимости первого укрепления красных. Кирилл же, наоборот, еле передвигал ноги. В нем больше не было ни физических, ни моральных сил… Зорин вымотался и тащился за Федором, как механическая кукла.
— А ты герой! — говорил Сомов. — Вот дойдем к своим — отблагодарю за спасение. В хоромах у меня жить будешь. Во дворце…
Зорин молчал.
— Не хочешь в хоромах? — Сомов обернулся. — Эт правильно, к чему коммунисту хоромы? Ну, тогда пост какой-нибудь тебе доверю. Ответственный. Будешь моим заместителем, вместо Лома. Пойдет?
Кирилл будто язык проглотил.
— Смотри-ка, и пост ему не нужен! Ты тогда подумай… Проси, чего хочешь! Все выполню. Ведь ты спаситель не только мой, но и всей Северной партячейки. Страшно представить, что было бы, вернись сюда Лыков…
При звуках этой фамилии в сознании Кирилла словно повернули выключатель: Ирина, любимая! Как же он мог о ней не думать так долго, чурбан бесчувственный?! А ведь ей до сих пор гибель грозит, казнь-то еще не отменили…
— Федор, — начал юноша непослушными губами. — Вы сказали, что я жизнь спас… не только вашу, многих… Тогда дайте мне честное слово коммуниста, руководителя партии рабочих и крестьян, что выполните обещание и сделаете то, о чем я попрошу…
Сомов нахмурился, чувствуя за таким вступлением что-то необычное.
— Хорошо, я даю тебе честное слово коммуниста. И надеюсь, что мне не придется об этом пожалеть, — сказал он, глядя исподлобья. — Ну, слушаю тебя, рядовой.
— Спасите жизнь человека, без которого я не могу жить. Отмените смертную казнь, потому что никто не должен расплачиваться за чужие преступления. Тем более женщина… Освободите…
— Постой, не тараторь. За кого просишь? — перебил Кирилла Сомов.
— Ирина Лыкова…
— За врага народа?!! — взорвался Федор. — За члена семьи наших лютых врагов?! Зорин, ты с ума сошел?! Пойми, ты многого не знаешь. Она — Лыкова! Враг! ВРАГ!!! Ты понимаешь?! Неважно, мужчина она или женщина. Лыковы — враги! Убийцы! Словно мутанты какие… словно… — Сомов с трудом подбирал слова. — Не важно!!! Их нужно истреблять! Понимаешь?! Стрелять, как бешеных собак! Душить в зародыше! Давить сапогом! Обламывать ветки! Выжигать корни!
— Она не враг! — неожиданно смело возразил Кирилл. — Она — моя невеста!
— Невеста?! — взревел Федор. — Зорин! Ты с ума сошел!!!
Сомов подскочил к юноше, схватил его за шкирку и притянул к себе.
— Породниться с Анатолием хочешь? Да я тебя собственными руками в порошок сотру, если твой отец не сможет! — в словах замначальника партии слышались железные нотки. — Лично к стенке поставлю, и не посмотрю, чей ты сын! Пока я возглавляю бойцов северной партячейки, предателей среди них не будет, слышишь?!
Кирилл скинул с себя руку Сомова.
— Вы обещали! Вы обещали выполнить все, чего я захочу! Вы дали честное слово коммуниста!
— Нет! ЭТО — никогда! — ответил тот, вне себя от гнева. — Ты даже не понимаешь, что сделал ее отец, ее брат. Они же обманули Лома, его кровь на их руках!
В следующий момент локоть начпартии врезался парню прямо в нос. Брызнула кровь, а цепкие пальцы железным кольцом сомкнулись вокруг запястья Кирилла, заломили кисть внутрь и бросили его на пол. Револьвер, нацеленный на переносицу юноши, чуть подрагивал в руке разъяренного мужчины.
— Давай! Стреляй! Теперь я знаю, чего стоит твое слово!
Опасность стерла колебания, и в глазах Кирилла, налитых слезами боли, Федор не заметил никакого страха. Наоборот, в них было столько чистоты, столько наивной веры в идеалы, которые прививались парню с детства и которые еще не успели рассеяться под ударами жизненных обстоятельств, что заместитель секретаря Северной партячейки отступил, не найдя в себе сил разрушить эту святую убежденность в СЛОВО КОММУНИСТА.
— Ладно, Зорин, — в голосе Федора еще клокотало бешенство, но черная дырка ствола ушла в сторону. — Раз так все поворачивается, ты вынуждаешь меня свое обещание выполнить. Только смотри, держи ее подальше от моих глаз. Если увижу, могу не сдержаться и пристрелить…
Сомов подал юноше руку и помог встать на ноги, а потом молча повернулся и пошел в сторону Красносельской. Несмотря на все пережитое и страшную усталость, у Кирилла будто выросли крылья: он завоевал право жить для лучшей девушки на свете! О большей награде нельзя было и мечтать!
И он зашагал по туннелю ритмичным, скорым шагом; лишь контузия давала о себе знать звонкой легкостью в голове. И в этом абсолютном Ничто, которое не замутняла ни одна мысль, Кирилл вдруг стал различать шепот: сначала тихий, невнятный голос, который потом будто окреп, к нему прибавились еще звуки. Наконец в пустоте черепной коробки зазвучали невнятные слова…
— Федор! — закричал Кирилл, закрывая ладонями уши. — Ты ничего не слышал?
Сомов оглянулся, но останавливаться не стал.
— Пойдем уже, Зорин, — против воли улыбнулся он. — Нас ждут великие дела…

Глава -3
НЕ ПО ПЛАНУ

«А на фуражке на моей серп, и молот, и звезда.
Как это трогательно: серп, и молот, и звезда…»

гр. «Гражданская Оборона», «Все идет по плану»

Подарят новый костыль — и помирать не с руки:
Перекрестить партбилет, уйти в атаку на БАМ.
Пугая немцев рублем, пронзая грудью штыки,
По Елисейским полям да по сосновым гробам.

Комсорги спят на костях, в бараках нет козырей,
И запевала забыл у «Варшавянки» слова.
А на Лубянке орлы — один другого добрей:
Потом, конечно, простят, но расстреляют сперва.

Кому — путевку в Сибирь, кому — на хлеб колбасу.
Мой пионерский значок прожег навылет карман.
Все не по плану. Но так, чтоб невиновных — под суд.
Все не по плану. Но кто нарисовал этот план?

А помнишь, как Ильичу рукоплескала страна?
А помнишь, плыли на юг остатки конницы злой?
И кровью в серой пыли писал Господь имена
Тех, кто под слоем любви скрывал предательства слой.

Пусть бронепоезд молчит, пусть в сердце — холод и мрак.
Но дьявол вычерпал страх и расчехлил пулемет.
Не плачь, родная, по мне. Я — неизвестный дурак.
Мне троекратный салют дороже грамот и льгот.

На Комсомольской-радиальной не раздавалось ни звука. Казалось, вечный покой затопил каждое укрытие, где находился хотя бы один солдат, хотя десятки глаз были устремлены за мраморную арку, впивались в темноту эскалатора и лестниц, обшаривали каждую тень от колонн, а пальцы нервно ерзали на спусковых крючках автоматов. По сравнению с тем адом, что творился здесь несколько минут назад, упавшее безмолвие казалось особенно непроницаемым. И коммунисты, и капиталисты хранили гробовое молчание. Ни с той, ни с другой стороны не доносилось даже стонов, а трупы лишь усиливали смысл словосочетания «мертвая тишина».
Везде, куда доставал взгляд, гранит ступеней был залит кровью бойцов ганзейской штурмовой группы. Изуродованные тела перемешались с оторванными конечностями, стреляными гильзами, оружием и тяжелыми щитами, в каждом из которых виднелось по две-три пробоины. Защитники станции затаились, поджидая врага, но Ганза потеряла достаточно солдат, чтобы не спешить со второй попыткой.
Комендант Комсомольской словно врос в стену, облицованную плитками янтарного цвета. Часть их была посечена пулями, а часть и вовсе отвалилась, обнажив серый бетон, и керамические осколки разлетелись далеко вокруг. Тяжелый взгляд коммуниста мерил лестницу, обнимал колонны, скользил по разбитым плафонам, словно подсчитывал урон, нанесенный родной станции, а лицо походило на гипсовый слепок посмертной маски. Мужчина выглядел статуей самому себе. Как политик и военный, он прекрасно понимал, что поставлено на карту: если Ганза захватит станцию и укрепится на ней, это будет началом конца Красной ветки. Поэтому придется стоять насмерть, как бы пафосно это ни звучало. Атака оказалась поистине ударом в спину. Даже в самом жутком кошмаре ему не могло привидеться, что ганзейцы нападут с той стороны, откуда они появились несколько минут назад. Захватчики, словно в дурном сне, материализовались прямо из воздуха. Если бы не расторопность часовых, которые успели втащить крупнокалиберный пулемет на верхний ярус вестибюля, то радиальная уже полностью принадлежала бы Ганзе. Стараясь, чтобы окружающие не увидели, комендант изо всех сил сжал кулаки, от чего побелели костяшки пальцев. Однако боль не принесла долгожданного пробуждения. В воздухе по-прежнему витал железистый запах крови, а гарь пороховых газов и мелкосеяная пыль оседали на губах отвратительной коркой. Под ногами звонко перекатывались стреляные гильзы, а на мраморном полу лежали трупы убитых товарищей. Потери среди коммунистов были немалые. Комендант попытался проанализировать события последнего часа, чтобы придумать мало-мальски толковый план.

…Окончилась дневная смена, и он лег спать. Само пробуждение мужчина не помнил: какой-то смутный грохот и как будто сразу очутился на перроне с автоматом в руках. Действия на случай тревоги были отработаны до автоматизма, так что фактически он полностью пришел в себя, лишь оказавшись на верхней площадке лестницы, которая делила станцию пополам. С этой минуты разум начал адекватно фиксировать события. В воздухе непонятно откуда повисла мелкая пыль, мешавшая увидеть, что происходит, а клубы черного, едко пахнущего дыма наползали с торца длинного зала, который был наглухо запечатан много лет назад. Истошно выла сирена, раздавались крики и мат, вокруг суетились наполовину одетые люди.
Грамотно рассчитанный момент нападения пришелся на глубокую ночь, но это все равно не объясняло непостижимо быстрого появления штурмовиков. В форме и полной экипировке были только несколько патрульных, наряды блокпостов в туннелях да дежурная смена, которая целиком находилась в казарме, на территории пограничной заставы, внизу тридцатиметрового эскалатора, соединяющего обе Комсомольские. Но именно они и не принимали участия в боевых действиях, и вот этого парадокса комендант понять не мог. Заспанные и наспех одевшиеся солдаты, принявшие на себя первый удар, выскакивали из палаток и спешили занять предписанные инструкцией места. Хотя дым и плотная завеса пыли затрудняли ориентацию и мешали увидеть все пространство вестибюля, особой паники и суматохи не было — сказывались регулярные учения и круглосуточная боеготовность. В общую картину деловитой суеты не вписывалась только одна фигура. Грузный мужик стоял посреди палаток на верхнем ярусе, размахивал пистолетом над головой и что-то орал. Лысый и пузатый человек в одних трусах выглядел бы весьма комично, если бы не истошный вой сирены, которую он старался перекричать. С огромным удивлением комендант узнал одного из старших офицеров. «Боевая… не учебная… боевая…» — долетали обрывки слов.
Затем началась стрельба. Обернувшись на выстрелы, ошарашенный комендант увидел, как на него надвигается монолитный строй солдат. Захватчики появились из ниоткуда. Подобно древнегреческой фаланге, ганзейцы составили из бронированных щитов сплошную стену, из которой вместо копий торчали стволы автоматов. Длинные очереди планомерно косили коммунистов, которые просто не успевали заметить опасность. Когда красногвардейцы все-таки начали огрызаться в ответ, пули беспомощно скребли по тяжелым пластинам. Как волки, пробравшиеся в овечий загон, штурмовики безнаказанно, будто в тире, истребляли вокруг себя все живое.
Захватчики продвигались с поистине механической четкостью: десятки ног одновременно делали шаг, и стена щитов продвигалась чуть дальше, однако это продвижение, такое неторопливое, было неумолимым. Действия солдат Ганзы поражали своей синхронностью, отчего штурмовая группа напоминала жутковатый механизм. Красногвардейцы могли затормозить эту военную машину, разве что завалив проходы баррикадами из собственных тел.
Придвинувшись еще на полметра, металлическая стена на несколько секунд замерла, но лишь для того, чтоб в середине строя, из узкой щели между щитами, протиснулось сопло огнемета. В следующий миг фыркнуло пламя, и под каменными сводами расцвел огненный цветок. Эхо подхватило душераздирающие вопли солдат, попавших под горящую струю. Двое рухнули на пол и закрутились волчками в отчаянной попытке сбить огонь, а третий живым факелом заметался по залу, а потом побежал прямо на фалангу, словно желая поджечь собой врагов. Однако наткнувшись на непреодолимую стену, был отброшен назад.
Плюясь огнем и лязгая чешуей из штурмовых щитов, рукотворный дракон заползал все глубже в недра станции, вынуждая ее защитников отстреливаться, но отступать, тесня их дальше и дальше, загоняя на эскалатор, ведущий вниз, к последнему укреплению коммунистов — пограничной заставе.
— Ложись!!! — гаркнул кто-то в ухо и сбил коменданта с ног.
В следующую секунду совсем рядом забухал «Утес»: каждый выстрел в размеренной очереди больно ударял по барабанным перепонкам. Его грохот поглощал хлопки автоматов, как озеро вбирает капли дождя. Повернувшись, комендант увидел перекошенное лицо своего зятя Ивана Калюжного. Молодой парень спас тестя, повалив на пол — пулемет строчил прямо над их головами. Для солдат Ганзы это оказалось крайне неприятным сюрпризом. «Утес» в упор бил по штурмовой группе, и пули калибра 12.7 без труда пробивали не только щиты, но и стоявших за ними бойцов. В одно мгновение боги войны поменяли местами палачей с жертвами. Монолитный строй рассыпался, словно костяшки домино. Первые ганзейцы повалились слева направо, как прошла очередь. Не успели последние убитые упасть на пол, как пулемет застучал опять. На беду атакующих, пули ложились точно и кучно. Каждый кусочек металла находил минимум одну жертву в тесном строю колонны. Солдаты падали целыми рядами, подобно крошкам, сдутым со стола. Военная машина Ганзы, всего несколько секунд назад выглядевшая несокрушимой, превратилась в копошащуюся толпу окровавленных людей. Выстрелы «Утеса» вырывали из человеческих тел ошметки плоти и лоскуты камуфляжа. Все, кто мог стоять на ногах, подались назад, в спасительный полумрак дымовой завесы. Надо отдать им должное: даже находясь под шквальным огнем, многие штурмовики тащили за собой упавших соратников. Двое попытались отчаянным рывком пробежать за ближайшую колонну, чтобы обойти пулеметную точку с фланга, но тут же оказались изрешечены пулями коммунистов, а новых героев не нашлось.
Оставшиеся в живых затаились в недосягаемости пулемета и использовали малейшие выступы для укрытия. Узкая площадка перед лестницей оказалась под контролем коммунистов, но их осталось слишком мало, чтобы думать о возврате станции.
— Раненых вниз, на заставу, а сюда поднять половину боекомплекта, — принял решение комендант, сомневаясь, впрочем, в его правильности. — Будем держаться, пока не придет подмога.
Он мотнул головой, прогоняя стоявшую перед глазами картину: несколько раненых пытались ползти по убитым, вслед за отступающей колонной. Судорожно цепляясь за последние мгновения жизни, карабкаясь по изувеченным трупам, они сами походили на оживших мертвецов. Раскаты выстрелов пулемета заглушали вопли и стоны. Умиравшие беззвучно раскрывали рты, дергаясь в агонии.
Наверное, половина штурмовой группы осталась лежать на серо-красных гранитных плитах пола. Застывающие лица покойников являли поразительную гамму чувств: от удивления до животного ужаса. Они словно окаменели в тот момент, когда пулеметные очереди рвали людей на части. Комендант невольно задержал взгляд на забрызганной кровью стене, к которой прилипли комочки плоти. Помедли пулеметный расчет хоть на несколько минут, и Комсомольская-радиальная уже принадлежала бы Ганзе.
— Откуда они, мать их, взялись? Неужели стену проломили? — чей-то голос едва пробился сквозь гулкий звон, который до сих нор стоял в ушах.
Мужчина покосился в сторону, откуда прозвучал сакраментальный вопрос, и наткнулся на взгляд молодого парня с нашивками лейтенанта. Того самого, что, вовремя повалив на пол, спас его от пулеметной очереди. Муж комендантской дочки был встревожен не меньше самого коменданта. Штурмовая колонна должна была проутюжить галерею, на которой размещался, как его называли, «спальный район». Очевидно, все находившиеся там жители либо убиты, либо попали в плен. Оставалось надеяться, что девушка, которая была дорога обоим мужчинам, была жива. Но в этом случае любимая жена для одного и единственный ребенок для другого сейчас находилась в руках врага.
«Откуда?» Эта мысль раскаленным гвоздем буравила мозг. Комендант наморщил лоб в отчаянной попытке найти рациональное объяснение. Попасть на Комсомольскую-радиальную можно было лишь двумя путями: с кольцевой, через нижнюю заставу, или с поверхности, через гермозатвор. Естественно, оба выхода находились под самой тщательной охраной. Парадокс заключался в том, что ганзейцы не воспользовались ни одним из них. Захватчики появились словно из недр самой станции.
— Саврыгин и Трофимов… Больше некому! — прошипел Калюжный, и в голосе его звучала такая ненависть, что становилось не по себе.
Но тут и коменданта прошиб холодный пот: вот откуда появились ганзейцы! Коридор замуровали очень давно, еще во время первых междоусобных войн между станциями, когда не было ни Ганзы, ни Красной Линии. Причем строили стену с таким расчетом, чтоб при попытке взорвать обвалился весь туннель. По всеобщему убеждению, с этой стороны ждать неприятностей не приходилось, но все-таки там держали пост, на который ставили пенсионеров либо инвалидов. Сегодня там должны были дежурить два безобидных старика-интеллигента. Неужели Ганза подкупила дежурных и те позволили разобрать перегородку, а затем открыли гермоворота? Другого объяснения не находилось.
Скрипнули стиснутые зубы, а кулаки сжались так, что ногти до крови впились в кожу. Коменданта затрясло от ярости и бессильной злобы. Из-за предательства погибла едва ли не половина гарнизона станции, а все гражданские попали в плен. Что потребует Ганза в обмен на их жизни? Мужчину снова затрясло, но в этот раз от ужаса. Дело было вовсе не в том, что выбирать: верность присяге или жизнь дочери. Если он откажется сдаться и ганзейцы начнут убивать заложников, то, вполне вероятно, солдаты восстанут против своего командира. Если же приказать сложить оружие и впустить захватчиков, то его расстреляют, а дочь и зятя выселят на необитаемые станции за пределами Красной Линии как родственников врага народа. Нелепый вопрос, что будет меньшим злом — погибнуть от пули или медленно умирать от радиации и голода, заставил коменданта зажмуриться. Капля пота пробежала по виску и упала на автомат, разбившись о затворную раму. Старый коммунист был готов продать душу дьяволу за возможность третьего варианта, но, к сожалению, не верил в его существование.
— На заставе спрашивают, что им делать, — доложил подбежавший юноша, едва поднимая руку в попытке отдать воинское приветствие.
Запыхавшийся, так как все тридцать метров он преодолевал на пределе своих сил, худой и бледный парнишка выглядел нелепо в солдатской форме, которая оказалась слишком велика для костлявой фигуры. Комендант смотрел отрешенно, как будто слышал слова, но не понял их смысла.
— Сорокин спрашивает, им подниматься на станцию? — более конкретно сформулировал юноша. Взгляд мужчины приобрел осмысленное выражение. Нельзя снимать гарнизон с блокпоста на границе, иначе их просто задавят с двух сторон.
— Нет! — коротко ответил комендант.
Юноша молча кивнул и, едва волоча ноги, двинулся в сторону эскалатора. Но пройдя несколько метров, остановился, словно что-то вспомнил.
— Красные ворота не отвечают. Нет связи… Похоже, кабель оборван.
Лицо коменданта чуть заметно напряглось, а левый глаз задергался. Значит, станция отрезана от Красной ветки!
— Найди добровольца, пусть идет… — обратился было он к Калюжному. — Нет, отставить.
Посылать солдат за помощью бессмысленно: глупо надеяться, что ганзейцы, оборвав кабели связи, не оставили засаду для гонцов. Значит, пройдет несколько часов, пока в центре хватятся, что Комсомольская не отвечает. Пока пошлют людей проверить, в чем дело, пока убедятся, что те не вернулись, пока доложат на Лубянку, пока соберут ударный отряд… Пройдет не меньше суток, прежде чем прибудет подмога. Вряд ли стоит надеяться, что комендант Красных ворот сразу же заподозрит неладное и рискнет выслать своих бойцов. За такое самоуправство легко лишиться кресла начальника.
— А как Сталинская? — безжизненным голосом спросил комендант, подавив волну паники.
— А вот с ними связались, — ответил адъютант. — Будут через пятнадцать минут.
Юноша козырнул и побежал в сторону эскалатора. Комендант поймал угрюмый взгляд зятя, а в голове начал зарождаться план действий. Отчаянные ситуации требуют отчаянных решений. Враг уверен в своем превосходстве, обеспеченном внезапностью нападения. Полагаясь на тактику блицкрига, ганзейцы явно ожидают, что защитники станции окопались и готовятся к отражению следующей атаки. Если Сомов и Зорин приведут с собой достаточно бойцов, то почему бы не подготовить контрудар? Наверняка для капиталистов станет большим сюрпризом, если жалкая горстка недобитых коммунистов вдруг решит пойти на прорыв. Мозг заработал с удвоенной силой, нащупав выход из сложившейся ситуации. Штурмовики точно не ожидают ответного удара. Для охраны перрона вполне хватит «Утеса» и нескольких бойцов, а остальные пойдут в контратаку. Из всех имеющихся сталкеров нужно будет собрать диверсионный отряд, который выйдет на поверхность и спустится в замурованный переход, по которому пришли штурмовики. Если повезет, диверсантам удастся застать захватчиков врасплох и ударить с тыла. Осталось придумать, что делать с гарнизоном блокпоста на границе с Ганзой. Было бы глупо не использовать два десятка отлично вооруженных, подготовленных бойцов, но и снимать всех с заставы крайне неразумно. Решение напрашивалось само собой: оставить половину для охраны гермы, а остальными усилить кулак контрудара.
С сердца словно рухнул тяжелый камень, даже дышать стало легче. Гораздо проще планировать и действовать, чем сидеть и дергаться от каждого шороха.
«Если хорошо скоординировать действия пограничников, солдат и сталкеров, то план имеет все шансы на успех. Главное, чтобы Сомов с Зориным не подкачали и привели достаточно людей. Впрочем, ребята они опытные, — рассуждал коммунист. — Одновременное нападение всех трех групп просто обязано привести ганзейцев в замешательство. Было бы любопытно увидеть лицо командующего штурмовиками, когда ему доложат, что недобитые защитники начали массированное наступление сразу с трех направлений. Вероятно, этот неизвестный главнокомандующий подумает, что произошла утечка информации и ненавистные красные не просто знали о готовящемся нападении, а очень хорошо к нему подготовились. При благоприятном стечении обстоятельств Ганза не станет рисковать потерей своей половины Комсомольской и отступит, чтобы вцепиться зубами за кольцевую. Главное — найти и отбить заложников».
Только комендант собрался объяснить зятю свой замысел, как заметил: парень напряженно всматривается в плотную стену тумана, под защиту которого несколько минут назад отступили штурмовики Ганзы. Мужчина повернулся в ту же сторону, пытаясь понять, что же так встревожило родственника. Слух, травмированный грохотом выстрелов, уловил подозрительный гул. На секунду комендант решил: это ему лишь мерещится, но в следующее мгновение и пулемет, и стволы автоматов дружно качнулись по направлению загадочного звука. Определенно, все солдаты что-то услышали. Многие из бойцов косились на командира, ожидая приказа открыть огонь, но мужчина даже не шелохнулся и продолжал стоять с прежней маской железобетонного спокойствия, застывшей на лице. Нельзя исключать — Ганза готовит новый удар, а это отвлекающий маневр.
Странные звуки, зародившиеся в глубине станции, становились громче с каждой секундой. Постепенно в них стали различаться шаги и голоса. Однако это была вовсе не грозная поступь штурмовой колонны, когда солдатские ботинки слитно чеканят шаг, а совсем наоборот: множество ног шаркали, семенили, создавая впечатление, что к окопавшимся защитникам приближается неорганизованная толпа. Бойцы переглядывались, не понимая происходящего.
В полумраке проступили темные силуэты. К удивлению коменданта, это были вовсе не мощные солдаты с угловатыми прямоугольниками щитов, шагающие единым строем. Невысокие, худые, они жались друг к другу и двигались так, будто их подгоняют. Ужасная догадка пронзила сердце, отчего оно замерло на долгую минуту, перестав биться. А через несколько мгновений стали видны фигуры подростков и женщин с детьми на руках. Ганзейцы выставили перед собой всех, кого удалось захватить в плен. «Господи… Наташка…»
— Твари! Ублюдки! — прокатилось по рядам солдат, когда они начали узнавать своих жен и детей, движущихся им навстречу.
Идущие замерли, достигнув места, где пулемет расстрелял штурмовую колонну. Чуть впереди толпы стояла испуганная женщина, в которой комендант узнал жену своего заместителя. Она держала за руку девочку лет шести-семи, цеплявшуюся за юбку матери и с ужасом смотревшую под ноги. Весь пол перед ними устилали тела убитых штурмовиков. Остальные пленники также остановились перед ковром из мертвецов. Никто не решался идти дальше по трупам. Заминка продлилась не более секунды, до тех пор, пока сразу несколько заложников вскрикнув, качнулись, словно кто-то толкнул их в спину. Преодолевая отвращение и ужас, женщины изо всех сил старались не наступать на покойников. Комендант нашел наконец в бредущих людях и свою дочь. Девушка шла во втором ряду и внезапно упала, то ли поскользнувшись на крови, то ли споткнувшись о труп. Почти сразу кто-то резким рывком поднял ее на ноги. В следующее мгновение стало понятно, что захватчики снова пошли на приступ: позади заложников виднелись массивные шлемы штурмовиков. По примеру древних завоевателей, ганзейцы гнали перед собой живой щит из взятых в плен жителей станции.
— Не стрелять… — едва слышно просипел комендант, хотя никто из бойцов даже не помышлял нажать спусковой крючок. Как будто в ответ, за спиной раздался хищный щелчок пистолетного затвора и хриплый голос:
— Огонь!
Мужчина обернулся и увидел политрука, который наставил табельный «ПМ» в голову пулеметчику. Почувствовав упирающееся в затылок дуло, боец побледнел, однако убрал палец с гашетки, а затем умоляюще взглянул на командира. Не проронив ни слова, комендант навел ствол «Калашникова» на комиссара. Тот не шелохнулся и продолжил буравить взглядом своею начальника.
— Нельзя сдавать станцию! Это будет конец Красной ветки! — веско произнес политрук, продолжая глядеть коменданту в глаза так, словно хотел загипнотизировать, а потом рявкнул на пулеметчика. — Стреляй, твою мать!!!
Солдат затрясся, затем убрал руки с пулемета, заложил за голову и крепко зажмурился в ожидании выстрела. Из-под его век покатились слезы. Прозрачные капли стекали по испачканной копотью щеке и терялись в бороде. Остальные защитники угрюмо смотрели, как бородатый детина рыдает, словно ребенок. Как будто по команде, десятки автоматов и ружей развернулись в сторону несгибаемого коммуниста. Тот криво ухмыльнулся, обвел окружающих тяжелым взглядом, со злостью сплюнул под ноги и убрал пистолет в кобуру.
— Сложите оружие, и я гарантирую вам жизнь! — раздался выкрик со стороны ганзейцев.
Комендант хотел ответить, но слова не выходили из горла. Возникла неловкая пауза. Мужчина ощутил на себе десятки взглядов, но никак не мог выдавить из себя ни единого звука.
В следующую секунду произошло то, чего никто не ожидал. Откуда-то из-за спин штурмовиков раздалась длинная автоматная очередь. Пулеметчик завалился на «Утес» и сполз на пол, заряжающий уткнулся лицом в короб с патронами, а стоявший рядом политрук рухнул как подкошенный. В следующее мгновение оттуда же, откуда прозвучала автоматная очередь, вылетело три бутылки с зажигательной смесью. Чудом не задев низкий свод, они мелькнули в полумраке пылающими росчерками. Два огненных снаряда разбились рядом с «Утесом». Яркая вспышка озарила станцию. Высокие столбы пламени выросли из гранитного пола и лизнули потолок. Огонь жадно вцепился в трупы пулеметного расчета и комиссара — человеческая плоть словно служила топливом для этого гигантского костра. Теперь при всем желании никто не мог встать на место убитых и пустить в дело пулемет.
Третья бутылка с зажигательной смесью угодила в ряды солдат. Пять или шесть фигур оказались в разлившейся по полу огненной луже. Станция превратилась в один из кругов преисподней. Обе стороны открыли шквальный огонь. Крики, мат, вопли и грохот выстрелов смешались в сатанинскую симфонию. Когда в пламени начал взрываться боекомплект, пули 12.7 разлетались во все стороны, не щадя ни нападавших, ни защитников. Комендант почувствовал толчок в ребра, и сила удара сбила с ног. Лежа в растекающейся луже крови и даже не взглянув на рану, он попытался найти взглядом дочь в беснующемся вокруг аду. Долго искать не пришлось: девушка стояла в полный рост, находясь в самом центре боя под перекрестным огнем с двух сторон, но пули облетали ее, словно боясь нанести хоть малейший вред.
— Падай, дура!!! — заорал Калюжный, укрывшийся за колонной неподалеку.
Наташа обернулась на знакомый голос, тщетно пытаясь найти мужа. Парень чертыхнулся, выскочил из-за колонны и кинулся к ней. Он успел пробежать пару метров, прежде чем его грудь прошила автоматная очередь. Сделав по инерции еще несколько шагов, зять коменданта рухнул на пол.
— Ваня! — вскрикнула девушка и кинулась к упавшему. С бессильным отчаянием раненый комендант наблюдал, как дочь обнимает умирающего мужа. Парень судорожно дергался и захлебывался кровью. Вокруг бушевал яростный ураган из огня и металла, приветствуя Смерть, лично спустившуюся в подземелья метро, чтобы собрать такой богатый урожай. Комендант попытался встать, но ноги отказались повиноваться. Тогда он пополз, упрямо отталкиваясь локтями. Ему казалось, что этот путь длился целую вечность, а когда, оказавшись в метре от дочери, он попытался что-то сказать, вместо слов изо рта потекла кровь.
— Папа… — почти беззвучно, одними губами прошептала девушка, увидев, как отец тянет к ней руку. Последнее что он увидел, была черная тень, загородившая дочь и мертвого зятя. Под сводами станции грянул еще один выстрел, мало отличающийся от множества прозвучавших до него. Тело бывшего хозяина Комсомольской обмякло, а простреленная голова с влажным шлепком уткнулась в пол. Наташа подняла остекленевший взгляд на человека в мешковатом комбинезоне химзащиты. Лицо убийцы скрывало забрало титанового шлема, рукав украшала эмблема Ганзы, а на груди виднелся шеврон с группой крови и странным гербом: противогаз на фойе силуэта города. Под ним располагалась нашивка с одним-единственным словом «Упырь».
Ганзеец отвел пистолет от затылка убитого. Голова в шлеме, словно башня танка, повернулась из стороны в сторону. Начиналась зачистка: штурмовики ходили по перрону и добивали раненых. То там, то здесь хрипы и стоны обрывались хлестким выстрелом. Комсомольская-радиальная пала, и новые хозяева устанавливали свои порядки. К наемнику подбежал невысокий человек с офицерскими погонами. Едва не кинувшись на громилу с кулаками, он заорал:
— Специально? Да? Ублюдок!!! Они уже сдались. Это ты, сука, начал стрелять! Без приказа! Сколько наших полегло, и все они на твоей совести!!! Я доложу! Не думай! Кому надо доложу!
— Да хоть самому дьяволу докладывай! — издевательски захохотал Упырь.
— Маньяк чертов!!! — сплюнув под ноги, мужчина обескураженно замолчал, будто понял всю бесполезность своего негодования, потом резко повернулся и ушел.
Наемник молча поднял забрало. Безумная ухмылка искажала грубые черты открывшегося лица. Проводив офицера презрительным взглядом, он обратил внимание на сидящую перед ним девушку. Схватив за горло, Упырь поднял ее на ноги и свободной рукой рванул вниз запачканное кровью платье.
— Подходящая! У краснопузых все бабы такие гладкие? Проверим, — похотливо воскликнул ганзеец, наматывая на кулак волосы дочери коменданта.
Сзади загоготали четверо подчиненных.
— По кругу ее! — предложил кто-то из них.
— В очередь, сукины дети! — ответил Упырь и потащил задохнувшуюся девушку в распахнутую дверь оружейного склада.

* * *

С платформы Кирилл уже не видел тела отца. Вместе с остальными, погибшими в эти черные дни, оно лежало на верхней площадке лестницы и было накрыто полотном цвета свежей крови, которое тяжелыми складками стекало по ступеням. Сегодня он смог посмотреть в лицо Ивана Зорина в последний раз, потому что через несколько часов всех мертвых похоронят. И все. Останется только имя в длинном ряду других имен, уже записанное в Колумбарии, под который отводились восьмигранные колонны. Их стройная линия протянулась посередине платформы, деля всю длину Красносельской на две части: левую — жилую и правую — административную. Красноватый мрамор облицовки был неоднородным, в нем встречались полупрозрачные беловатые прожилки, то причудливо изгибавшиеся, закрученные, то разбегавшиеся веером. Школьный учитель говорил, что это окаменевшие скелеты существ, живших на Земле много тысяч лет назад. Сейчас Кирилл, стоял, словно изваяние, в толпе, где собрались почти все жители северной части Красной линии, и рассматривал очень красивый спиралевидный рисунок с зубчатым краем и расходящимися лучами, возле которого были буквы и цифры, но он никак не мог сложить их в такую простую, казалось бы, надпись:

Иван Николаевич Зорин (1982–2033)

В таком состоянии ошеломленного ступора юноша находился с той самой минуты, как услышал от Сомова:
— Зорин, соберись! Мне тоже тяжело… Твой отец… он для меня… — Федор говорил медленно и с длинными паузами. — Он мне… не просто другом и соратником… он как старший брат… — Мужчина стиснул плечо Кирилла и горько добавил: — Был… Пойдем, помянем…
Потом они сидели одни в столовой, где на столе оказалась бутылка спирта, которого Кирилл никогда раньше не пробовал, и Сомов наливал ему стопку за стопкой. Голос Секретаря отдалялся: он что-то рассказывал, вспоминая случаи из жизни, прикусывая губы, произносил сухие слова утешения, потом ударял кулаком по столешнице, сбивчиво обещая кого-то наказать…
Но сквозь алкогольную пелену, которая как подушкой прибивала, глушила боль, в мозгу Кирилла по кругу бродили одни и те же фразы: «Как же так? Нет, они, наверное, ошиблись… Почему отец? Как так, а? Как же… а что я теперь? Не может быть…»
Они пили почти с самого возвращения. С того самого момента, когда после восторженного удивления, с которым их встретили дозорные наглухо укрепленного сотого метра, Сомову сообщили, что прежний начстанции Красносельская и секретарь Северной партячейки Иван Зорин был убит наповал тем самым роковым выстрелом из гранатомета в туннеле близ Комсомольской. И хотя дел было выше крыши, но Федор не решался оставить юношу в одиночестве.
Как будто оказавшись вдруг на лютом холоде, в ватнике с оторванным рукавом, Кирилл чувствовал леденящую, колючую пустоту, царапающую тело с левой стороны. Он беззвучно плакал, уткнувшись в стол, а Федор, проклиная себя за черствость и неумение сказать что-то по-настоящему утешающее, откупорил новую бутылку и наполнил стопки.
Коммунистические лозунги для такого случая явно не подходили. Может быть, ученые брамины из Полиса что-нибудь бы и придумали, но он брамином не был. «А что тут скажешь? Как можно словами взять на себя тяжесть такой потери? Где найти такие слова? Рано или поздно, всем приходится хоронить родителей, и ничего с этим не поделаешь. Надо сказать, парень хорошо держится. Время залечит душевные раны, но сейчас не мешает продезинфицировать их спиртом… А еще надо притащить это лыковское отродье, пусть утешит юнца. Эк угораздило его влюбиться! А тут еще с отцом напасть… — думал новый секретарь Северной партячейки. — Вот сейчас заснет, тогда и проблемы порешаем. Да, но найти замену Ивану будет нелегко…»

* * *

В мыслях Кирилла отчего-то блуждал рассказ, услышанный от местных стариков: когда-то, еще до Удара, каждого покойника клали в деревянный ящик — гроб, а потом его закапывали в определенном месте — на кладбище… А потом на могиле ставили разные фигуры или кресты из камня, а живые приносили туда свечи, цветы и свою боль… Каково это: прийти на могилу к отцу? На то место, где можно было бы поговорить с ним, как с живым, рассказать о том, что томит душу, попросить совета, выплакать отчаяние… Может быть, правы были те, кто утверждал, что близкий человек слышит нас, живых, и приходит на помощь? Однако сейчас, стоя в толпе и не видя ее, Кирилл не ощущал ничего, кроме ледяного омертвения с левой стороны. Оно не ослабевало, а лишь усиливалось, несмотря на все уверения Сомова, что «время лечит».
Теперь ничего подобного «могилам», конечно, не могло быть, ведь само погребение, во избежание распространения заразы, происходило на поверхности. Эта задача, точнее, процесс укладывания мертвых в землю, возлагалась на небольшой отряд красных сталкеров.
Про эту похоронную команду рассказывали всякое: например, шепотом передавали, что на сам деле никаких похорон не было и нет. Дескать, сталкеры просто оставляют свой груз на поверхности, подальше от выхода, а уже через несколько часов от трупов не остается ничего, так как многочисленное зверье только и ждет этого подарка. Другие, также шепотом, утверждали, что мертвых просто-напросто обливают бензином и поджигают. Использовать этот бензин на что-то другое было нельзя, так как он жутко фонил. Но точно никто ничего не знал, потому что крепкие, плечистые ребята, с носилками, веревками и лопатами наперевес, уже готовые уйти к гермоворотам, о своих делах наверху хранили невозмутимое молчание. Парясь в химзе, они бесстрастно взирали на то безумие, которое с самого утра творилось внизу, на платформе.
Все пространство станции, кроме пятачка у лестницы, заполняла толпа. Многие, слишком многие потеряли родных в эти два дня. Люди были везде: они перекрывали проходы, забираясь на специально возведенные строительные леса, что тянулись вдоль стен и образовывали жилые ярусы, наподобие тех, капитальных, что на Комсомольской, толкались между палатками, почти срывая их с мест, и, конечно же, стенали, выли, причитали… мотали душу. Отнюдь не в торжественной тишине Красная ветка ждала начала официальной части прощания.
Руководство собралось на лестнице, заняв почти все ступени. Даже из Центра, не говоря уже о соседних станциях, приехали курьеры и военные, перебравшись со сталкерами-проводниками по поверхности. Такого количества мертвых коммунисты не насчитывали уже давно. Сомов вышел вперед, снял фуражку и попросил тишины. Гул постепенно стих, и Федор начал говорить:
— Товарищи! Вы все знаете, что собрало нас здесь. Сегодня мы провожаем в последний путь наших братьев… жертв наглой, подлой, жестокой агрессии ганзейских захватчиков…
Молодая женщина рядом с Кириллом была убита горем. Она всхлипывала так истошно и громко, давясь насквозь промокшим от слез платком и пытаясь заглушить рыдания, что юноше пришлось отойти в сторону, иначе бы он завыл с нею вместе.
— …они все одинаково дороги нам, — продолжал Фёдор, — однако об одном из этих героев мне хотелось бы сказать особо. — Сомов оторвал глаза от бумажки и быстро обвел собравшихся взглядом. — Это Иван Зорин. Все вы его хорошо знали и любили. Иван был прекрасным человеком: верным товарищем… стойким, сильным партийцем… отважным воином… заботливым отцом… Жизнь его была непроста. Сам он недоедал, но делился, отдавая последние крохи своего хлеба… не давал погибнуть детям… Это был ответственный человек. Невозможно представить Партию РиК без Ивана Зорина, — Федор выдержал некоторую паузу и создалось впечатление, что ему тяжело говорить. — Зорин был и останется в наших сердцах настоящим приверженцем коммунистической идеи! Он верил! Верил в товарища Москвина… верил в Партию… верил в народ! «Ум, честь и совесть!» — вот что я всегда думал об Иване. Он ярко жил, красиво ушел… Мы его помним, и будем помнить всегда! — Федор поднял сжатый кулак, словно угрожая затаившимся врагам.
Стоящие за ним руководители театрально склонили головы. Кто-то даже вытер несуществующую слезу и, достав носовой платок, неестественно громко высморкался. Кирилла колотило, как в лихорадке.
«Как все наигранно… как гадко! Отец был таким… таким… таким… Отец МЕРТВ! Что теперь толку распинаться о его характере… заслугах? Как хорошо, что он этого не увидит… всего этого фальшивого официоза и лживых слов… „Красиво ушел“, разорванный осколками! Вам бы так… На самом деле, никому из вас и дела нет до отца… до его смерти… И до остальных тоже. Пришли сюда так… для проформы…»
Кто-то из высокого начальства снова высморкался.
«Лучше бы их просто закопали… — подумал юноша. — Без этого представления…»
Плохо скрываемый цинизм верхушки доводил Кирилла почти до судорог.
— Но он погиб… погиб с честью… с достоинством воина, защищавшего правое дело… — надгробная речь подходила к своему логическому концу. — Он осушил за нас горькую чашу! Постарался для общего блага даже в последние часы… сделал так, что врагов стало меньше… И самое главное, Иван помог скинуть предательский режим «Революционного фронта»… накормил голодающих… принес радость и достаток в северную часть Красной ветки, — Сомов еще раз покосился куда-то за плечо, где лежали тела погибших. — Мы никогда не забудем тебя, товарищ. Твое имя, Иван Зорин, уже вписано в учебники нашей истории… вписано кровью… Так что, спи спокойно, старый друг! Знай, мы тебя всегда помним… и скорбим… и мы отомстим!
Сомов замолчал, сложил бумагу и сунул ее в карман. Это послужило знаком для солдат, выстроившихся в две шеренги у лестницы. Сняв автоматы с предохранителей, они дали в воздух три выстрела холостыми и уступили дорогу облаченным в «химзу» сталкерам. Похоронная команда принялась раскладывать трупы на носилки.
Народ зашумел. Прощание закончилось, и люди стали расходиться, почти насильно уводя тех, кто, захлебываясь слезами, не хотел покидать место прощания. Кирилл посмотрел в сторону руководства. Начальники спускались со ступеней импровизированной трибуны, проходя мимо, оживленно разговаривали и не удостаивали Зорина-младшего даже взглядом. Юноше сделалось противно до тошноты, и он решил присоединиться к сталкерам, когда его остановил Сомов.
— Зорин, — сказал он. — Я понимаю, это тяжело… Тебе хочется самому проводить отца…
Кирилл не поднимал взгляда.
— Его не вернешь… И сейчас у нас есть более важные, срочные дела, — на запястье начпартии мелькнули механические часы. — Война далеко не закончена. И не волнуйся…
— Что теперь? — перебил его Кирилл.
— …дочка Лыкова свободна… она… — запнувшись, произнес Сомов, а потом добавил торопливо: — Еще со вчерашнего вечера свободна. Я своих обещаний не забываю. Попросил ее остаться на Сталинской. Сам понимаешь, что сегодня ей тут лучше не показываться… Люди взбудоражены, а всем не объяснишь… — Федор снова замолчал, подбирая нужные слова. — Через два часа будет военный совет. На нем ты займешь место отца. — И быстрыми шагами отправился догонять ушедших гостей.
Юноша проводил Федора пустым невидящим взглядом, повернулся и побрел в свою палатку.

* * *

Беспросветность навалилась на Кирилла. Вокруг было полно народу, и это еще больше усиливало тоску одиночества, которая рвала душу. Люди, словно тени, сновали по своим делам. А вот ему теперь некуда, а главное, не к кому было идти, не для кого жить, не к чему стремиться… После смерти отца будто оборвалась сама жизнь…
Кирилл откинул полог и встал на пороге. Почти ничего не изменилось с того самого момента, когда три дня назад объявили тревогу и они с отцом двинулись на помощь Комсомольской. Все было на своих местах, но в пустоте палатки ощущался странный холод.
Юноша сел на стул, налил в стакан воды и сделал длинный, жадный глоток. Потом встал, подошел к раскладушке и лег лицом вниз, подложив ладони под подбородок. Но буквально через минуту, не найдя покоя, перевернулся.
Так паршиво Зорину не было еще никогда. Даже в лазарете, несмотря на сильную тошноту после контузии, он чувствовал себя лучше. Сейчас было неудобно все: сидеть… лежать… дышать… думать… Голода Кирилл не чувствовал и не мог заставить себя проглотить ни куска, хотя ничего не ел больше суток. Зато после бессонной ночи с чудовищным количеством спирта его постоянно мучила жажда.
— И что теперь? — проговорил он тихо, обводя глазами брезентовые стены своего жилья. — Что  теперь?
Юноша вспомнил, как раньше приходил домой с ночного дежурства, а отец сидел за столом и перебирал какие-то бумаги… писал распоряжения… выдвигал, задвигал ящики тумбы. Зорин поднимал руку в пионерском приветствии и говорил: «Привет, па!». А тот поворачивался, смотрел на часы и всегда… всегда удивлялся, что уже утро…
Кирилл оторвал взгляд от стола и посмотрел на заставленные полки стеллажа.
— А теперь? Теперь… теперь уже никто не будет рыться в этих залежах… ронять, подбирать, а потом ставить на место книги… — юноша опустил голову. — ОТЦА БОЛЬШЕ НЕТ!!!
Зорин поежился. Ему стало не по себе, будто сквозняк здесь выдувал тепло прямо из сердца. Он и не предполагал, что можно испытывать подобную тяжесть, когда слезы наворачиваются на глаза и не знаешь, что с этим делать и как их остановить.
«Плачу… плачу, как девчонка…» — юноша провел пальцами по векам, сжал кулаки и вышел из палатки.

* * *

За тот час, который Кирилл провел в туннеле, направляясь к Сталинской, он выработал совершенно четкий план: немедленно жениться на Ирине и любым способом уговорить ее переехать к нему на Красносельскую. Оставаться там в одиночестве он не мог.
Шагая по туннелю, Зорин почти не смотрел, куда ставит ноги, поглощенный одной только лихорадочной жаждой заполнить человеческим участием холод, который пронизывал его насквозь.
«Иришка, милая, родная… Как ты нужна мне сейчас! Как хорошо, что ты есть. Спасибо Сомову, он выполнил обещание, и ты свободна. Ну, теперь-то нам уже никто не помешает…»

— Любимая… — шепот доносился от двери. — Лю-би-мая… — голос стал чуть настойчивее, но Ирина не обращала внимания и, полностью поглощенная своими мыслями, продолжала укладывать вещи в большой ящик.
Сомов настаивал, чтобы она оставалась в своей комнате на спокойной Сталинской, но Ирина понимала, насколько важно теперь показать, как велика ее преданность, и хотела продемонстрировать полное пренебрежение опасностью. Конечно, появляться на Красносельской во время церемонии похорон было неуместно, но ожидать переезда можно было в любую минуту, и подготовиться следовало заранее.
«Интересно, как и где он там живет? Впрочем, сейчас нужно собрать все самое необходимое, а за мебелью можно будет прислать и потом… А как же туалетная комната? Как же бросить ее здесь? Жалко… но всего с собой не увезешь… Может быть, со временем они переедут с этой бестолковой, неустроенной Красносельской сюда? Вот было бы хорошо!»
Она только что с наслаждением приняла ванну. Ей было жаль покидать такие комфортные комнаты, где все было знакомо с рождения, но жизнь диктовала свои условия. Теперь не было папы, который каменной стеной ограждал ее от всех тягот существования, и она должна была позаботиться о себе сама.
— Ирина! — оклик наконец достиг цели.
Лыкова заулыбалась и повернулась к двери. У входа стоял Зорин. Глаза девушки сузились, а рот плотно сжался.
— A-а, это ты, — протянула она, опуская взгляд к ящику. — Чего тебе, Кирилл?
— Ириша… О, ты уже собираешься? — юноша шагнул через порог, осматриваясь с невольным любопытством, так как никогда не видел ничего подобного большому зеркалу, в котором он отразился во весь рост. — Вот умница… а я хотел с тобой поговорить…
— О чем?! — изобразила удивление девушка.
— О нашем будущем… Но сначала извиниться за то, что не пришел раньше. Понимаешь, сначала я попал в лазарет, а потом убежал, а потом… Но я думал о тебе все время!
Он хотел положить руку ей на плечо, но Ирина отклонилась, и ладонь обняла воздух.
— Я все знаю. Сочувствую, я ведь тоже осталась без отца… Нет-нет, только не сейчас!
Парень уставился на нее, абсолютно не понимая, в чем дело.
— Я… нездорова… — запинаясь, соврала Ирина. — Нехорошо себя чувствую…
— Тогда зачем ты на ногах? — Зорин попытался посадить девушку на кровать. — Почему не лежишь?! Ты у врача была? Какая у тебя температура?
Лыкова снова вильнула в сторону и встала так, что между ними оказался ящик.
— При чем тут температура?
— А как же?.. Я думал… ты же говоришь, что больна? Тогда надо лежать. Это, наверное, из-за того… что ты была… ну, там… — он никак не мог произнести слова «тюрьма».
— Да, я не очень хорошо себя чувствую, но собраться все равно надо, — Ирина попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
— Конечно надо, это здорово, что ты так думаешь! Я тебе помогу. Ты мне только говори, что складывать, а сама приляг. Как хорошо, что ты стала собираться! Ирина, я ведь так люблю тебя…
— Ты?! — девушка неестественно хохотнула, а потом ее словно прорвало. — Да что ты вообще понимаешь, Зорин?! «Люблю!» Думаешь, в школу вместе ходили, так непременно любовь должна быть?! Не-ет, дорогой мой, не все так просто! Любовь — это не симпатия или благодарность. Это совсем другое…
— А как же в тюрьме?! Ты же тогда говорила?! — Юноша подался вперед, будто хотел что-то сказать, но Ирина его опередила:
— Это ничего не значит! Ровным счетом. НИ-ЧЕ-ГО! — Ирина особенно выделила это слово. — То, что мы тра…
Кирилл заткнул уши. Он отказывался узнавать сегодня любимую.
«Какой он все-таки смешной, этот Киро! — подумала Ирина, припомнив детскую кличку Кирилла. — Конечно, сейчас оно все так некстати, у него отец умер, но все равно когда-то надо будет ему сказать».
— Переспали один раз, это не считается… Всем нам иногда нужна разрядка! Извини… — жестко произнесла она.
— О чем ты говоришь? — в глазах Зорина застыло жгучее непонимание.
— Ну, мне было очень страшно в те дни, понимаешь?! Мне нужна была просто помощь… Дружеская. А тут ты появился… Я ни о чем не жалею, но сейчас все кончилось.
— Не смей так говорить! — безграничная, ослепляющая, яростная тоска затопила Кирилла. Он хотел разрушить сам звук произнесенных слов, но вместо этого с силой толкнул девушку. — Ты любишь меня, я знаю!
Ирина покачнулась, невольно сделала несколько шагов назад и, оступившись, чуть не упала.
— Урод! — зло прошептала она. — Поднял руку на женщину… Да как ты посмел?!
— Ира, Ира, Ира, Ира… — повторял Кирилл трясущимися губами и ужасаясь тому, что сделал.
Он упал на колени, в его глазах стояли слезы, а пальцы цеплялись за любимую.
— Ирочка-а, прости-и!
— Зорин, Зорин, какой ты еще ребенок!.. — покачала головой Лыкова, отгибая его пальцы и освобождая руку. — Ладно, я на тебя не сержусь, но ты должен сейчас успокоиться и уйти.
Кирилл сидел на полу, не имея сил подняться. Слабость разливалась по ногам, разжижая мышцы. Весь его мир рушился в одночасье, все теряло смысл… Жизнь, смерть, любовь, одиночество — все переплелось в невообразимо грязный, уродливый, бесформенный узел… Вдруг его взгляд уперся в Сомова. Тот стоял в дверях и молчал. Каким образом начпартии, с которым он только что расстался на Красносельской, появился тут и как долго уже наблюдал за ними?
— А, вижу, ты уже познакомилась с моим спасителем? — как ни в чем не бывало спросил Федор у Ирины. — Впрочем, вы же, кажется, вместе в школе учились?..
«Откуда он ее знает? — вопрос вспыхнул перед глазами Кирилла, будто молния. — Хотя я же сам попросил его… Он же вчера ее освободил… Но зачем он тут сейчас?.. Без шинели… в одном кителе…»
— А ты почему не на совете? — выдавил Зорин.
— За тобой приехал, — отвечал Сомов, доброжелательно протягивая руку и помогая Кириллу подняться с пола. — Через полчаса начало, на своих двоих ты не успеешь. А у меня дрезина. Ты едешь с нами, Ир?
— Нет, еще я не собралась, — обворожительно улыбаясь, произнесла девушка, глядя на них. — Лучше уж завтра.
Эта улыбка, такая нежная, будто ржавым тупым ножом раскромсала сердце Кирилла, хотя он не умел объяснить себе почему.

* * *

Весь путь до Красносельской Зорин молчал, хватая ртом воздух, не в силах проронить ни слова. Ему казалось, что ребра стиснуты железным обручем, отчего он никак не мог вздохнуть как следует. Отчаяние, как поток раскаленной лавы, обжигало сердце, в нем тонули все человеческие надежды, исчезали чувства, но самое главное — выгорали мечты. Душа будто покрылась стекловидной черной коркой.
Молчал и Сомов. Он хотел сосредоточиться, но перед глазами мелькали сцены прошедшей ночи…

Секретарь размашисто шагал по спящей платформе Сталинской, а двое дежурных едва поспевали за ним. Оглядывая исподлобья ряды палаток и отмечая их ветхость, начпартии мрачнел. «Надо будет развернуть тут строительство, сделать жилой ярус над путями, как на Красносельской. Это же так удобно… Подлец Лыков! Вообще о людях не думал… как они сами его не скинули, чего терпели?!» — при мысли о заклятом враге Сомов нахмурился. Какая-то женщина, откинув полог палатки, высунулась наружу, но, вскинув глаза на проходящего мужчину, испуганно юркнула обратно.
«Как видно, ждала кого-то и, заслышав шаги, решила, что это… Но какие же они тут все зашуганные, — усмехнулся начпартии, даже не осознавая, насколько страшно было его разгневанное лицо. — Ничего, все наладится! Вот разберемся с Ганзой, подружимся! Ведь на Красносельской, завидев меня, никто и не думает прятаться…»
Погруженный в свои планы по улучшению быта и будущего жителей Сталинской, Сомов очнулся перед раскрытой дверью.
— …Можете забирать, вот ваша заключенная. Прошу учесть, что обращение было самое хорошее, но девица очень капризная, так что, вы ее жалобам не верьте, а мы же свое дело знаем, не первый год работаем… Вот, сами видите, свет в камере, умывание, еда двухразовая… И заместитель ваш, тот тоже был доволен, как мы с ней обращались, а она все время жалуется… Избалованная. Ну, так тут и не комната отдыха, а тюрьма, меры пресечения выполнять надо… — бубнил надзиратель, не понимая, отчего это начальник застыл на пороге.
— Вика?! Что ТЫ тут делаешь? — наконец промолвил Сомов, с изумлением узнавая в узнице девушку, которую периодически встречал на Ганзе.
Их странный роман продолжался уже несколько месяцев, угасая и вспыхивая с новой силой, когда Федору случалось бывать на Новослободской по партийным или личным делам. Честности ради, надо было признать, что все чаще отлучки диктовались именно желанием провести время с бесшабашной красивой ганзейкой.
Опасаясь ловушек и будучи всегда настороже, коммунист почему-то сразу поверил, что его веселая пассия (если верить документам, ее звали Виктория Коноваленко) была жительницей Краснопресненской. «Наверное, дочка прожженного ганзейского воротилы, — думал Сомов, глядя, как она сорит патронами. — Не хочет срамиться дикими выходками на родной станции… что ж, видно, и на Ганзе осталось еще понятие „репутация“».
— Я? Скажи лучше, как ТЫ здесь оказался? Ты узнал, что я в тюрьме? От кого? Ты меня выкупил? — говорила девушка, замерев на месте и глядя на стоящего в дверном проеме мужчину сияющими глазами.
— Почему «Вика»? Ирина Лыкова это, дочь врага народа Анатолия Лыкова… По крайней мере, так она по документам проходит, — сказал тюремщик, начиная понимать, что происходит какая-то ошибка. — Почему вы ее другим именем называете, товарищ секретарь Северной партячейки?
При этом столь знакомом титуле Ирина побледнела и отступила внутрь своей каморки, боясь верить открывающейся правде.
— Выйди, я сам разберусь! — Сомов сурово посмотрел на тюремщика, коротко ткнул его в спину, после чего зашел в камеру, захлопнул дверь и привалился к ней спиной. — Значит, Ирина Лыкова… Ну, рассказывай.
— Что ты хочешь знать, оберлейтенант Вольф Шмидт? Или я тебя должна звать иначе? — голос Ирины слегка дрожал.
— Забудь это имя!!! — рявкнул Сомов, как будто его обвинили в одном из смертных грехов. — И объяснить свои превращения тебе все же придется. Тебя отец посылал шпионить за мной?
— Ах-ха-ха! — рассмеялась Ирина, поняв, что так расстроило ее любовника. — Я боялась отцу хоть слово о тебе сказать. Это ты мне объясни, как из офицера Четвертого Рейха ты стал начальником у коммунистов? Удачная маскировка, ничего не скажешь! А я-то была уверена, что мой миленок с Чеховской. Дрожала всякий раз, дура: отец бы точно меня убил, узнай, что я с фашистом встречаюсь. И на Ганзу уже никогда бы не пустил… И я никогда-никогда больше бы тебя не увидела…
Она замолчала. Федор так же не находил, что сказать; прежде надо было осмыслить произошедшее. Конечно, ему хотелось о многом узнать. Например, как Ирина оказалась невестой Зорина? Что она знала о планах отца? Но все эти вопросы отступали перед самым важным: что он сам должен сейчас сделать? В такой запутанной ситуации ему бывать еще не приходилось. Раньше жизнь походила на правильную шахматную партию и Сомов всегда знал четко, где линия фронта, кто черный, кто белый… Причем сам он всегда был на белой стороне. Но сейчас фигуры непостижимым образом перекрасились и перемешались.
— Так ты меня выпустишь? — спросила девушка, чувствуя, что повисшая между ними тишина уплотняется с каждой секундой. — Обещаю, я буду молчать обо всем, что было на Новослободской…
— Верно мыслишь. Молчание — золото, а свободные камеры у нас всегда найдутся. Если Кирилл Зорин вдруг перестанет считать тебя невестой, то заступаться за Ирину Лыкову будет некому, — произнес мужчина, с трудом сохраняя спокойствие, и добавил: — Ведь я здесь по его просьбе.
— Зорин?! Заступался за меня?! — негодованию Ирины не было предела. — Да он меня бросил! Обещал прийти… Я жду уже два дня…
— Всегда подозревал, что ты дура, а сейчас убедился, — зло перебил ее Федор. — Парень любит тебя без памяти. Он был ранен, валялся в госпитале, а потом сбежал на передовую. Еще у него отца убили, и утром похороны.
— Ранен? Как это? — девушка была ошарашена известием.
— Мы с Ганзой воюем. Ты не знаешь, что ли?
Только теперь она начала понимать причину необъяснимого молчания Зорина, но беспокоилась сейчас не об этом. Ирина почувствовала, что первоначальное удивление, радость узнавания, с которыми мужчина смотрел на нее, сменяется жесткой решимостью. «Неужели он уйдет, и я опять его потеряю?» — пронеслась тревожная мысль, кольнувшая сердце.
— Я выпишу тебе пропуск, нельзя завтра оставлять Зорина одного, — сказал Федор, а перед глазами у него стояло лицо юноши, залитое кровью и слезами. — И еще. Думаю, что нам лучше видеть друг друга… пореже…
Сомов отвернулся и вжал кулаки в стену. Раньше полная опасностями нестабильность его жизни не оставляла времени подумать о семье. И сейчас, когда наконец он мог дать своим близким уверенность в завтрашнем дне, Федору вдруг страстно захотел иметь эту самую семью. Он представил у груди стоящей здесь женщины чмокающую головенку малыша — их ребенка. Про себя он твердил: «Я должен уйти… Я здесь по просьбе Кирилла, я не могу его обмануть… он же мне как брат теперь… я должен ее выпустить и сразу же уйти…»
Ирина неслышно приблизилась и прильнула к его спине, а руки, тесно прижатые к ребрам, заставляли при каждом вздохе чувствовать ласку нежных ладоней. Казалось, девушка превратилось в шелковистую ленту, что обволакивала его торс, которую он ощущал бедрами и даже подколенными впадинами. Сделав как бы подсечку, она повисла на его плечах теплой тяжестью, а волнообразная дрожь отзывалась сладконоющим спазмом в животе Сомова. Когда ее щека прижалась к лопатке и он услышал бессвязный шепот, то больше не мог противостоять этому беспомощному лепету, вечной женской мольбе о защите, перемешанной с древним, как мир, ослепительным обещанием… В следующее мгновение Ирина каким-то образом оказалась перед ним, а ее губы миллиметр за миллиметром ощупывали линию его подбородка…
Он не знал, что именно придавало такую фантастическую остроту каждому прикосновению — то ли красота и бьющая через край чувственность этой женщины, то ли понимание, что он, по древнему праву завоевателя, отбирает ее у другого.
На мгновение Федор сам изумился силе ощущений, которые не давали дышать, и уткнулся в ее шею. Пульс бился в его ушах гулким многократным эхом.
«Что же я делаю? Ведь Кирилл мне жизнь спас!.. А я забираю у него любимую… — думал Сомов, все крепче прижимая к себе горячее тело. — Да ведь он с ней не справится! Совсем мальчишка еще, а этой шалаве мужик нужен. Даже если я сейчас отступлюсь, все одно, через неделю она придет в мою палатку… Мы, как две половинки разорванной цепи, должны были встретиться. Она ждала именно меня, это ясно с первого взгляда…»

Федор замотал головой, стараясь выпутаться из воспоминаний. Уже засветились огни станции, дрезина начала замедлять ход. Сомов тихо произнес:
— У судьбы есть чувство юмора. Ты знаешь, мы ведь с ней на Ганзе встречались… Ладно, после поговорим. А теперь бегом на совет, опаздываем уже!

Глава -2
БАНЬКА ПО-КРАСНОМУ

С глаз долой — из сердца вон, от греха подальше.
Фотокарточку порви, имя позабудь.
Что ж ты, сердце, не стучишь траурные марши?
Больно колют ордена на лихую грудь.

Если слава догнала, никуда не деться.
Только стыдно в зеркала пристально смотреть.
Эх, победа — не беда, коли цель по средствам.
Трусу — праздник и салют, а герою — смерть.

Стычки-лычки-светлячки, незавидный жребий.
Сказка — ложь, да в ней намек — намотай на ус.
Уготована и нам банька в синем небе,
Но пока стоит пуста: слишком тороплюсь.

Прививать себе тоску в час по чайной ложке,
Подсадив ручных синиц в клетку к журавлю.
От невысказанных слов больно понарошку.
Не ходи за мною вслед — я тебя люблю.

Из комнаты, где было назначено заседание совета, в коридор доносились возбужденные голоса. Как видно, спор уже достиг такого накала, что его участники не могли сдерживаться.
— Нет, я, конечно, все понимаю… Но однако ж… Сомов весьма уважаем мною… Что ни говори, стал Секретарем партячейки всего севера Красной ветки… но есть же и предел терпению!.. — узнаваемо басил пожилой генерал с Преображенской площади.
— Скажите, сколько можно ждать?! Мы не дети. Если без надобности наша помощь, так и скажите. Зачем мы рисковали жизнью? Многие, как сталкеры, по поверхности к вам сюда пробирались! — визгливо возмущался другой голос.
— Да, да! — свое «фи» вставил и руководитель Черкизовской. — Я, между прочим, уже двое суток вообще не ложился… Вы говорили, что остались без руководства, мы, бросив все, примчались, а руководство, оказывается, уже на месте, только никак не соизволит почтить нас своим вниманием! Может, вообще никакой поддержки вам и не надо?
Переводя дыхание перед неплотно закрытой дверью, Федор, в который уже раз, остановил рвущееся с губ ругательство. Не подобало, конечно, руководителю партячейки материться, как простому грузчику, но так хотелось! Пьянящее чувство победы над давним врагом — Анатолием Лыковым — полностью заслонили бесконечные мелкие проблемы, которые назойливо требовали сил и внимания. Бремя власти было совсем не таким сладким, как казалось во времена оппозиции. Вот и сейчас он в полной мере ощутил пустоту, которая окружила его после смерти давних соратников — Лома, Ивана Зорина…
Сомов представил, как на такие заявления отреагировал бы Лом, словно наяву услышав его зычный бас: «А ну цыц! Вы же коммунисты, а не бабы базарные… Нет Федора — дела, значит! И нечего здесь демагогию разводить! Разбаловала вас Партия! Разнежил товарищ Москвин!»
Иван Зорин, конечно, более дипломатично, но тоже сумел бы разрулить амбициозные притязания соседей и давно начал бы заседание совета…
Увы! — Начальник обороны Красносельской Белобородько, хотя и был преданным партийцем, толково выстроившим защиту станции, самостоятельностью и решительностью не отличался, тушуясь перед многочисленным начальством.
— Товарищи, прошу вас, подождите, ну, не волнуйтесь! Конечно же нам нужна ваша помощь, очень нужна… — упрашивал он. — Ведь ганзейцы у самых ворот…
— У ваших, прошу заметить, — огрызнулся черкизовец. — У ВАШИХ ворот…
— Ворота у нас ОДНИ… — с нажимом проговорил Федор, выбрав именно этот момент, чтобы появиться на пороге. Он подошел к карте, разложенной на столе, и с силой ударил по ней кулаком. — ОБЩИЕ! Или вы надеетесь за метромостом отсидеться?
При виде главы партии РиК мужчины встали. На Кирилла никто не обратил внимания.
— Прошу прощения. Опоздал… — продолжал Сомов. — Кстати, это сын Ивана Зорина, Кирилл. Прошу, как говорится, любить и жаловать.
Генералы тут же обступили парня.
— Скорбим с тобой… Ужасно скорбим… Очень большая потеря, невосполнимая… Прими соболезнования… Незаменимый товарищ… вечная память… всегда с нами…
Они суетились вокруг, говорили официозно-заученные фразы, одну бессмысленнее другой, хлопали по плечу, стискивали и, долго не отпуская, трясли ладонь. Кирилл остро пожалел, что согласился присутствовать на совете. Сквозь пелену подступивших слез, которые юноша всеми силами старался сдержать, он смотрел сейчас на тех, кто когда-то внушал ему глубочайшее уважение, и тихо ненавидел лицемеров. Кого они надеялись обмануть этой наигранной печалью? Как разительно, как быстро менялись их маски! Еще час назад эти шишки равнодушно прошествовали мимо, занятые собой, а теперь — нате-пожалуйте: сочувствуем-помним-грустим-жить-без-твоего-папы-не-можем. И отец, который был таким честным, открытым; должен был работать с такими показушниками? Слизь! Даже глянуть противно…
— Все в сборе? — Сомов скоро оглядел присутствующих. — Тогда прошу к столу, товарищи генералы. Давайте прояснять ситуацию.
В ту же секунду окружавшее Зорина кольцо разжалось, а выражения печали уступили место суетливой озабоченности. «Вот же ничтожества подлые, уроды лицемерные…» — думал Кирилл, глядя в затылки отвернувшимся.
— Для начала потрудитесь объяснить, товарищ Сомов, как такое вообще могло произойти?! И прошу учесть, что я буду лично докладывать товарищу Москвину, — самодовольно начал прибывший с Красных ворот военспец Обухов, которого за крутость нрава и периодическое самодурство прозвали Иваном Грозным. — Надеюсь, смогли выяснить, как ганзейцам удалось настолько быстро занять Комсомольскую? Вопрос не риторический, товарищи. Надо правильно определить слабое звено.
— Разрешите, товарищ генерал? Тут и гадать нечего. Враги проникли через ход для экстренных случаев, переделанный из вентшахты, — Белобородько ткнул пальцем в план. — Вот здесь он, почти посередине туннеля. Там наш отряд, двигавшийся на подмогу Комсомольской, был остановлен шквальным пулеметным огнем, и…
— И откуда же Ганза узнала про этот ход? Выследили кого-то из ваших сталкеров? — раздался из дальнего угла вопрос, заданный приглушенным голосом, который, однако, услышали все. — Или, может…
— Да, Лыков это, Лыков! — не утерпел Белобородько, втягивая голову в плечи и опуская глаза. — Он же теперь на Ганзе… вот и сдал, предатель!
Федор потер лоб и оглядел присутствующих. На лицах людей, много лет прогибавшихся под Анатолия Лыкова, отразилось сомнение, но вслух защищать свергнутого красного диктатора никто не рискнул.
— Я полностью разделяю точку зрения товарища Белобородько, — медленно сказал Сомов, постукивая костяшками пальцев по краю стола. — Но, к сожалению, это никак не помогает нам ответить на главный вопрос: что делать дальше? Прошу высказываться.
Кирилл почти видел, как в черепных коробках этих «вершителей судеб» ворочаются мысли. Они сидели, важно нахмурив брови, переполненные собственной значимостью.
— Я знаю, что лобовая атака приведет к новым жертвам. Но что нам еще остается? — произнес невысокий, с глубокими проплешинами с обеих сторон низкого лба и уже прочно сформировавшимся животиком товарищ Коллонтаев.
Он приехал с Преображенской, нынче называвшейся Знамя революции, и стремился попасть на совет исключительно в собственных целях: всегда мечтал возглавить Северное направление Красной ветки. Давно терзало его желание быть у руля. Для этого, конечно, нужно было как-то обойти старого «друга» Анатолия… Казалось, теперь, когда Лыков бежал, а новость о бесследном исчезновении Сомова достигла Преображенской, никто не помешает Евгению Ивановичу выставить свою кандидатуру на место главы партячейки. Опытный функционер собирался сделать это как раз здесь, на военном совете. Однако во время похорон Коллонтаев увидел «без вести пропавшего» Федора — живого и здорового. После поминальной речи нового начпартии он совсем было поник духом и теперь решил на всякий случай как можно больше быть на виду и шуметь.
— Нет, товарищ Коллонтаев, я не могу допустить, чтобы наших бойцов кидали в мясорубку. Потери и без того колоссальны, почти в каждой семье есть убитые. Вы же видели, что на похоронах творилось, — возразил Белобородько.
— Само собой, я не предлагаю очертя голову бросаться на пулеметы. Как кадровый военный, — недовольно насупившийся Евгений Коллонтаев, попавший в метро солдатом-срочником, интонационно выделил последние слова, — я разработал план операции по освобождению Комсомольской. Она предусматривает заброску через законсервированные вентшахты нескольких небольших диверсионных групп численностью в три-четыре человека для совершения ряда акций. В их задачу входит устранение вражеского командования, разумеется, если таковое встретится, вывод из строя агрегатов освещения, до каких доберутся, уничтожение живой силы противника в пределах досягаемости, после чего на захваченной станции возникнет ожидаемая паника. В то же время, и не раньше, основные силы начнут штурм с двух сторон. Потери неизбежны, это ясно, но другого выхода я просто не вижу.
— Ганзейцы не полные дураки и прекрасно понимают, что мы попытаемся вернуть свое, — сказал Сомов, хмурясь. — Они непременно будут ожидать чего-то в этом духе: масштабного штурма, тайных проникновений, диверсий… Не сомневаюсь, что уже в первый же час после захвата Комсомольской возле всех входов, люков, вентшахт и просто мест потенциального вторжения были выставлены более чем хорошо вооруженные караулы. Особенно с учетом информации о таких местах, которой обладает предатель Лыков. Мы, с огромной вероятностью, просто впустую потеряем людей…
— …И время, — раздалась тихая реплика из угла. — Да, думаю, что товарищ Сомов верно оценил проблему. И еще одно. Я прошу всех помнить, что через два дня у товарища Москвина день рождения. Самым лучшим подарком, как вы понимаете, товарищи, будет восстановление целостности Красной ветки.
На этот раз Зорин вытянул шею и даже привстал, чтобы узнать, кому принадлежит этот голос, такой негромкий, но неизменно заставляющий присутствующих поеживаться. Кирилл увидел человека, чей возраст было и не определить с ходу. Резкие и в то же время непримечательные черты лица, глаза-угольки, взгляд которых, притягивая, гипнотизировал, оставляли впечатление смутной угрозы. Темные брови, чуть приплюснутый и в меру вытянутый нос, аккуратные усики над никогда не улыбавшимися тонкими губами довершали портрет. Огненно-красная повязка на правом рукаве кителя указывала на принадлежность гостя к спецслужбам загадочной и опасной Дзержинской.
— Со своей стороны предлагаю не только возможность вернуть Комсомольскую «малой кровью, могучим ударом», но, при определенном везении, и вовсе обойтись без потерь, — сказал, чуть запинаясь от волнения, Белобородько. — Да, наши сталкеры, конечно же, смогут выйти наверх и нанести удар, но атаковать надо не Комсомольскую, а Проспект мира или Новослободскую… — он сделал паузу, чтобы стихли удивленные возгласы и продолжал, постепенно воодушевляясь. — Может быть, кому-то это покажется бесчеловечным и навлечет на нас обвинения в варварстве или терроризме, но надо помнить: мы не агрессоры, мы просто хотим нанести удар возмездия. И если враг не сдается, его…
— Что у тебя по существу, Алексей? — перебил помощника Сомов. — И, пожалуйста, давай без лишнего пафоса. Нас-то агитировать не надо.
— Газовая атака, — выпалил начобороны Красносельской. — Надо пригрозить Ганзе, что если радиальная не будет очищена немедленно, то на их собственные станции будет пущен газ…
— Что ж, можно попробовать… Запугивание — это полезная вещь, но ее необходимо использовать с хирургической точностью, — произнес еще более тихим голосом чекист, кивая. — А как конкретно это будет выглядеть, товарищ Белобородько, и сколько времени, по-вашему, займет операция? Без сомнения, где-то снаружи, на военных складах, имеются отравляющие вещества, но ведь достать их быстро совершенно нереально. Равно как нереально и синтезировать что-либо подобное без специального химического производства, которого у нас попросту нет.
— Мне придется чуть углубиться в историю вопроса, иначе будет непонятно, — извиняющимся тоном произнес докладчик. — Есть свидетельства, что еще две тысячи лет назад армия Сасанидов во время осады городов в Восточной Сирии применяла ядовитые газы против римских легионеров. Это была первая газовая атака в истории человечества! Конечно, технология была примитивна до предела, но это нам только на руку! На жаровнях, снабженных мехами, сжигалась смесь смолы, серы и битума. Получившееся в процессе горения сернистое соединение нагнеталось при помощи мехов в осадный туннель, где прятались римляне. Смерть от удушья наступала столь быстро, что жертвой газовой атаки стал даже один из защитников, не успевший вовремя покинуть зону поражения.
Вы спросите, дорогие товарищи, где же все это взять? Отвечу: битум и смолу в качестве горючего материала с успехом заменят содранные с крыш рубероидные листы, мелко изорванные и смешанные с бензином. Горит такая смесь долго и очень жарко. Что же касается серы… тут можно использовать серосодержащие удобрения, которые наверняка остались на складах магазинов в округе… Жаровни и примитивные меха сделать тоже несложно… А потом… — Белобородько, проговаривая свой план, быстро терял уверенность и напор, начиная понимать, что на выполнение понадобятся дни и даже недели, которых не было.
— Будут еще предложения? — спросил Сомов с безнадежной усталостью в голосе.
Генералы немного поспорили над идеей оборудовать из пары сцепленных между собой дрезин бронепоезд, который ворвется на станцию. Приводились даже технические обоснования, сколько брони и какой толщины надо будет навесить на стенки и потолок, как укрепить стойки. Потом с жаром обсудили предложение прокопать еще один узкий туннель и ссыпаться захватчикам, так сказать, на голову. Было даже предложение сдаться большим отрядом врагу, а оказавшись на станции, захватить оружие и ударить по тылам блокпостов… Однако все эти проекты, столь красочные и четкие, захлебывались на простых контрмелочах, которые, по мнению эмиссара товарища Москвина, могли предпринять ганзейцы или враждебная природа. К примеру, банальная разборка рельсов на двухсотом метре превращала всю затею с бронепоездом в полную бессмыслицу, а дождь, который, по донесению сталкеров, не переставая лил уже третьи сутки, свел бы на нет любые попытки разжечь огонь возле вентшахт, даже при условии, что все ингредиенты для создания ядовитых газов были бы найдены в срок и в достаточном количестве.
Постепенно всем становилось ясно, что если делать подарок товарищу Москвину, то не обойтись без двухсторонней лобовой и массовых жертв.
«Отправят рядовых в атаку и людей будут расстреливать из пулемета в упор, как это было с нами… Они хотят, чтобы еще десятки умерли, как отец?» — Кирилл пребывал почти в прострации: казалось, душа превратилась в выжженную до черноты стену, где не было места ни для одной человеческой радости. Юноша чувствовал, что если сию минуту не даст выхода накопившемуся гневу, если не переложит на этих людей хотя бы часть своего страдания, то его мозг просто взорвется от ужаса.
И вдруг план, прекрасный в своей простоте и абсолютно чудовищный в деталях, возник в его сознании.
— Я знаю, как вернуть Комсомольскую! — неожиданно для себя выпалил Зорин.
— Что?! Как?.. Этот мальчишка!.. — стены штабной комнаты завибрировали от возгласов.
Сомов молча поднял голову и требовательно уставился на Кирилла.
— Поясни…

Когда Зорин умолк, лица слушавших еще несколько минут были потрясенно непроницаемы, а потом разразилась настоящая буря.
— Это не план, это мерзость! — размахивая руками, кричал старик с Черкизовской. — Ну и молодежь пошла, ничего святого!
— Раскидывать трупы для приманки… Бред, кошмар! Зорин, как тебе такое в голову могло прийти, там же твой отец! — Белобородько уперся возмущенным взглядом в лицо юноши, красное от прилива крови. — Ты, что же, и родителя своего в это дело хочешь пустить?
— А родственники, а жители Красносельской?! Об их чувствах ты, молодой человек, подумал?! — горячился преображенец.
— Родственникам можно ничего не говорить, — Зорину было тяжело произносить эти слова, но спасти еще живых, даже ценой обмана, казалась ему сейчас самым главным. — Похороны состоялись. Трупы уже на поверхности. Так чего же мы ждем? Все равно ведь их не хоронят, а просто бросают на съедение мутантам. Так пусть мертвые коммунисты в последний раз послужат делу Партии!
Кирилл просто повторил слухи, но, судя по тому, как приумолкли и стыдливо потупились присутствующие, он понял, что попал в яблочко.
«Да, послужат делу Партии!» — повторил он про себя заклинание, к которому привык с детства. Но сейчас знакомые слова отчего-то перестали быть убедительными и не успокаивали, как обычно. Наоборот, впервые он вдруг задумался: зачем надо с таким остервенением пытаться отбить Комсомольскую? Да еще в столь короткие сроки, не успевая как следует подготовиться? День рождения генсека? Неужели гибель людей ничего не значила для товарища Москвина? Или она ничего не значила для помощников, а сам Генеральный секретарь Коммунистической партии Московского метрополитена и не догадывался, какой подарок сейчас готовят ему верные соратники? А может быть, следует вообще как-то договориться с Ганзой? Выкупить захваченную станцию или хотя бы захваченных на ней людей. Но даже намека на возможность мирных переговоров почему-то не прозвучало…
От таких крамольных мыслей Зорина бросило в жар, и он упрямо сжал губы в тонкую полоску.
— Нет! — руководитель Черкизовской обиженно надулся. — Это полная ересь! У меня просто слов нет. Риск! Мальчишество! Я категорически против, товарищи!
— Дорогой мой человек… — в разговор вступил до сих пор молчавший начальник штаба объединенных ВС, прибывший с директивами из Центра, от самого Москвина. Его сопровождала группа сталкеров с Красных ворот. — Идет война. Не забывай, Зорин. Война. И это не место для игр… для фантазий такого юнца, как ты. За неудачу тут отвечают головой, и это, друг мой, отнюдь не метафора!
Возраст, видимо, играл на Совете не последнюю роль, и Зорин разозлился. Эти старики смотрели на него, как на ребенка, в глаза называли мальчишкой и совершенно не воспринимали всерьез. Но сами они не могли предложить вообще ничего, кроме несбыточных прожектов и идиотской лобовой атаки.
— Я готов ответить головой, — сказал Кирилл, дерзко вскинув голову и глядя на разгневанного отпором военспеца в упор. — Потому что уверен в успехе.
«Сомов! — Кирилл переменился в лице, сообразив, что секретарь Северной партячейки единственный пока не произнес ни слова. — Что скажет он?»
Федор давно отошел к стене, наблюдая за яростно жестикулирующими генералами. Наконец они угомонились, и все головы повернулись в его сторону, ожидая решающего слова.
— Что ж, товарищи, — начпартии переглянулся с сидящим в углу человеком с Лубянки, кивнул и вернулся в центр комнаты, к карте. — Нам предложили план, несколько… хм… — Сомов тщательно подбирал слово, — фантасмагоричный, что ли?
Генералы заулыбались, предвкушая разгром непомерно наглого сопляка.
— Но при этом, надо сказать, план, полный изобретательности… И в нем есть… чутье, черт его дери! — продолжал Сомов, весело хлопнул Кирилла по плечу. — Я бы сказал, звериное чутье, товарищи! И его предложил смелый человек! Наверное, самый смелый из встреченных мной в метро! Ты, Зорин, это доказал, когда спас мне жизнь. Так вот, товарищи, я считаю, что стоит рискнуть!
Генералы опешили. Управленческая верхушка не верила собственным ушам. Какой-то молокосос вот так просто взял, да и обошел их на повороте!
— Но у юноши же нет никакого опыта в разработке операций, — высказал общее мнение преображенец. — Требуется учесть сотни деталей, состыковать между собой…
— Зато у него есть… — Федор схватил Зорина за плечи и притянул к себе, — удача! А это сейчас все, на что мы можем рассчитывать. Состыковку деталей мы возьмем на себя. Но я уверен, что со временем Кирилл Зорин станет величайшим военным тактиком Красной ветки! Как там, Киро? Не отступать, не сдаваться?
У Кирилла от этих слов перехватило дыхание. Слишком сильно Сомов его хвалил. Щеки горели, он смутился, отчего покраснел еще сильнее, едва удерживая задрожавшие губы.
— А теперь начнем подготовку к операции, — Сомов опять стал серьезен. — Вопрос пока только в одном: кто откроет нам герму изнутри?
— Как предлагал товарищ Коллонтаев, нужно послать диверсионный отряд. Небольшой. Один, — отвечал Кирилл, проглотив подступивший к горлу комок и чувствуя, что сдает важнейший в своей жизни экзамен.
— Команда смертников? — скептически поднял бровь Федор. — Вряд ли им удастся пробиться с боем… Пока это самое слабое звено твоего плана…
— Да вы что? — наплевав на субординацию, загремел Коллонтаев. — Вы на полном серьезе собираетесь заставить плясать под свою дудку мутантов, а вот гермоворота, по-вашему, «самое слабое звено»?! Да я берусь без всякого диверсионного отряда попасть на радиальную! Я, лично, открою вам эту герму! Знаете, как нас учили в Академии Генштаба? Самая лучшая маскировка — это вообще отсутствие маскировки! Прописная истина, между прочим. Я воспользуюсь документами жителя Полиса, а на Ганзе у меня солидные связи. Не посмеют они мне ничего сделать!
— Хорошо, — согласился начпартии. — Значит, эта часть на вашу ответственность, Евгений Иванович. Через двенадцать часов мы подойдем снаружи. И вот еще что: окажетесь на Комсомольской, постарайтесь найти Саврыгина, такой с виду безобидный, но шустрый старичок, он все ходы и выходы там знает. На этом, товарищи, объявляю совет закрытым. Надеюсь, напоминать о неразглашении не нужно?

Зорин едва смог усидеть на месте, пока Сомов обменивался рукопожатиями с партийными шишками.
— Федор, зачем ты согласился?! — воскликнул он, как только дверь закрылась за последним из уходящих. — У этого Коллонтаева ничего не выйдет, я чувствую!
— Спокойно, брат! Ты слабовато разбираешься в хитростях большой политики. Поверь, надо было кинуть генералам какую-то кость. Подсластить, так сказать, пилюлю. У нашей Партии пока еще не такие сильные позиции, чтобы требовать ото всех беспрекословного подчинения. Но если мы отобьем Комсомольскую, я уверен, эти позиции только окрепнут.
— Надо отправить еще хотя бы двух человек для страховки, — продолжал настаивать Кирилл. — Я сам пойду! — вдруг выпалил он, повинуясь порыву броситься в самый центр опасности.
— На поверхности будет тоже очень трудно. Смертельно  трудно. И у меня осталось не так много людей, которым я могу доверить тайну этой операции, — покачал головой Сомов, внимательно глядя на юношу. — Но ты прав, подстраховаться надо…

* * *

Кирилл выходил на поверхность впервые в жизни, однако, наслышанный от бывалых сталкеров о жути пустого неба над головой, с некоторой внутренней дрожью поднимался по лестнице последним. Повертев головой, так как обзор в противогазе был ограничен, Зорин осторожно осмотрелся, но пока волноваться было нечего: невысокий потолок наземного павильона казался надежным и был даже ниже, чем ожидалось.
Вестибюль, где собралась ударная группа, представлял собой небольшое полутемное помещение, одна стена которого была вогнутой, как будто от могучего пинка, а посередине, где когда-то находились двери, зияла широкая дыра. Устроенное из мешков пулеметное гнездо пресекало всякую попытку незваных гостей, привлеченных запахом мертвой и живой человеческой плоти или просто непонятной активностью, попасть внутрь. Трупы, вынесенные с Красносельской вот уже несколько часов назад, лежали на полу, наваленные безобразной кучей, на которую водопадом лилась вода из проломов в крыше. Вся одежда, имеющая хоть какую-то ценность для живых, была снята еще на станции, и теперь, босые, едва прикрытые мокрыми тряпками, мертвые тела, казалось, затаились в ожидании последнего акта своего существования.
— Не сказать, чтоб вы торопились, — донеся до Кирилла голос, в котором проскальзывали издевательские нотки. — Скоро темнеть начнет, дорогие соседи, а нам еще топать и топать восвояси. Сокровища свои по счету принимать будете или на слово поверите, что мы никого из ваших не съели?
На первом этапе операции охрану мертвецов, впрочем не посвящая посторонних людей в детали, поручили группе сталкеров с Красных ворот. Однако, будучи бывалыми бойцами, те, безусловно, чувствовали, что дело не так просто, как оно выглядело со слов руководства (покараулить убитых, до поры не подпуская к ним мутантов), и были обижены недоверием.
— Доложите обстановку, — отчеканил Сомов.
— Пока ни одного патрона не потратили, — отрапортовал начальник «могильщиков». — Подозрительно тихо. Хотя нет-нет, неподалеку кто-то воет, и жутко воет… В общем, благодарите дождь. То ли он все запахи гасит, то ли зверье лапы промочить боится, но сюда пока никто не суется.
Чтобы лестницу не заливало, у верхней ступеньки был устроен сварной бортик из стальных щитов, примерно в полметра высотой. Перешагнув его, Зорин тут же оказался по щиколотку в воде. Неуклюже двигаясь в костюме химзащиты, держась поближе к стене и отводя взгляд от мертвых, он приблизился к проему и поверх голов выглянул на улицу. Стараясь лишний раз не смотреть вверх, Кирилл стиснул автомат, искренне благодаря погоду: плотные дождевые струи не давали возможности видеть больше, чем на двадцать метров вокруг. На этом пятачке, похоже, не было ничего угрожающего, однако сталкеры из похоронной команды, приникшие к провалам выбитых дверей, заняли круговую оборону и, в постоянном напряжении, контролировали каждый сектор пространства.
Казалось, десяток людей в прорезиненных комбинезонах находятся на дне моря, целиком затопившего руины мегаполиса. Промозглая сырость начала проникать через химзу, покрывая кожу мурашками. Единственным плюсом этой погоды была очистка воздуха от пыли, а вместе с ней от букета изотопов едва ли не всей таблицы Менделеева. Как услужливый помощник, ливень смывал с комбезов всю грязь, которая могла фонить еще годы, если не десятки лет. Неплохое утешение, если забыть, сколько дряни могло содержаться в самих потоках воды, рушащихся на город сверху.
Наконец где-то в недрах водяной завесы послышался натужный рев дизеля. Спустя минуту в сумраке неторопливо проступил угловатый силуэт. Рыча и фыркая, темная махина грузовика будто материализовалась из мутной пелены струй. Разбрызгивая лужи, она остановилась почти вплотную к павильону. Скрипнув петлями, дверь кабины распахнулась, и оттуда высунулась голова в военной каске.
— Карета подана! Прошу пассажиров усаживаться, — мрачно просипел водитель сквозь фильтры «слоника». — И поторопитесь с погрузкой, ночь близко!
Теперь начиналась самая неприятная, как думал Кирилл, часть операции. Трупы надо было закинуть через высокий борт машины. Конечно, резина химзы и противогаз замыкали живых в непроницаемую оболочку, избавляя от запаха, но и виденного оказалось достаточно, чтобы Зорин почувствовал, что дурнота сдавила горло. Бравировать перед стариками-генералами было легко, но когда сейчас он вплотную оказался перед возможностью увидеть тело отца, юноша понял, что не готов к такому испытанию.
Часть мертвецов была изрешечена пулями, а конечности некоторых напоминали обугленные головешки, подчистую обглоданные пламенем.
Двое бойцов похоронной команды, слаженно раскачав очередной труп, закинули его в кузов, где уже ждал на подхвате их третий товарищ. Мертвецы, будто не желая принимать уготованную им судьбу, выскальзывали из мокрой резины перчаток и с глухими шлепками опять оказывались в лужах. Подошвы ботинок разъезжались на полированных плитках пола, отчего под дырявым сводом вестибюля разносились сопение и мат, приглушенные резиной противогазов.
Спохватившись, что он тоже должен помогать, Зорин закинул автомат за спину и, преодолевая нахлынувшую дурноту, нагнулся к ближайшему покойнику. Вцепившись ему в лодыжки, юноша потащил тело к машине. Оно уже закостенело и не сгибалось, отчего мертвец гротескно походил на страшный манекен, набитый песком. Вроде тех, что на станции использовали для тренировок, отрабатывая удары. Пальцы быстро мерзли, и Кирилл их почти не чувствовал. Проклиная себя за слабость, юноша едва доволок до грузовика покойника, оказавшегося неожиданно тяжелым. Его ношу споро подхватили четыре руки, и он отступил, чтобы не мешать. Оказавшись снаружи, Зорин понял, что отвратительная возня с мертвыми не идет ни в какое сравнение с безмерным ужасом, который разверзся над головой.
С недосягаемой высоты, из белесого ниоткуда, звонко постукивая по стеклам противогаза, на него падали струи воды. Несколько секунд Кирилл, словно загипнотизированный, не мог опустить голову, и за эти краткие мгновения беспредельность неба, казалось, высосала из него душу, утянув ее в бесконечность. Перед глазами все поплыло и закружилось. Потом дикая тошнота скрутила внутренности в болевом спазме, заставляя согнуться пополам, давясь подступившей рвотой. Один из сталкеров, чертыхаясь, кинулся на помощь и рывком стянул с парня противогаз.
— Не смотри на небо! — проорал он в ухо Кириллу, подталкивая полупарализованного Зорина в сторону павильона. — Не смотри вверх, говорю! Отойди, вон к стенке, под козырек, и держись там за что-нибудь, только далеко не отходи… скоро полегчает…
Шатаясь на подгибающихся ногах, Кирилл двинулся куда-то вбок, а приступы тошноты подкатывали один за другим. Одновременно его трясло от ужаса и холодного омерзения.
— Вниз, быстро! — скомандовал подошедший боец голосом Сомова. — Когда оклемаешься, пойдешь во второй группе на зачистку туннелей.
— Нет… не… — прохрипел Кирилл, сплевывая желчь. — Сейчас я… полегчает… сейчас…
Оказавшись под защитой козырька, выступающего на пару метров от стены павильона, выкрашенного когда-то в темно-розовый цвет, Зорин и правда почувствовал себя лучше. Хотя в голове продолжали стучать молотки пульса, а колени дрожали, отказываясь повиноваться, над головой снова была привычная твердь, а не пугающая бездонность пустоты. Так плохо ему не было ни разу в жизни. Даже когда он лежал в лазарете с контузией или еще раньше, когда пару раз траванулся сваренной впопыхах грибной похлебкой… Тогда просто немного кружилась голова, болел живот, рвало, но не было этой безмерной паники, лишающей сил. Чувства постепенно возвращались, и он уже мог понимать, что воздух холодит капли пота, выступившие на висках, и они, сливаясь в ледяные ручейки, скатываются по щекам вниз.
«Надо подойти к машине и помогать… — шепотом уговаривал сам себя Зорин, проводя по лицу тыльной стороной перчатки. — Буду смотреть под ноги, только вниз… Это я смогу. Надо успокоиться. Остальные же не обращают внимания на это… на эту… и не падают… Значит, можно привыкнуть. Еще минуту постоять здесь и идти… — Кирилл вжал лоб в шершавость стены. — Какой бред… Вот мерзость, неужели все это придумал именно я? — его передернуло, и план, казавшийся столь четким и выверенным еще пару часов назад, вдруг предстал во всей своей неприглядной гадости. — Ну да, я. Значит, я и обязан довести все до конца, хотя…»
Он наклонил голову и уже собирался надеть противогаз, как взгляд его, скользнув между изрядно потрепанных временем машин, зафиксировал нечто столь необыкновенное, что молодой коммунист, забыв обо всем, прошептал:
— Что это?
На границе видимого круга, очерченного дождем, то пропадая, то выступая яснее, стоял накренившийся вагон трамвая, вокруг которого двигались пряди тумана. Однако, приглядевшись, Зорин тут же понял свою ошибку: это мелькали силуэты четырехлапых существ, немного напоминавших очень больших собак с длинными оскаленными мордами. Звери прыгали, поднимая вокруг себя фонтаны брызг, отряхивая длинный серебристый мех, который стелился почти до земли. Это фантастическое зрелище заставило Зорина напрочь забыть о своих страхах открытого пространства, и он озирался, с удивлением видя, что больше мутантов никто не замечает. Видимо, занятым погрузкой сталкерам обзор загораживала махина «КамАЗа».
Конечно, это были мутанты, но какой-то неизвестной породы. Во всяком случае, Кирилл, всегда жадно ловивший любые рассказы о поверхности и ее обитателях, о таких еще ни разу не слышал.
«Надо позвать кого-нибудь, — пришла вялая мысль. — Они могут быть опасны».
В этот момент с неба донесся клекот и оглушительный шум. Зорин закинул голову и почувствовал, как сердце замерло, а потом забилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Вспарывая коричневато-серым телом свинцовую пустоту, над грузовиком, почти сравнявшись с ним в размерах, пролетел птеродактиль. Кирилл никогда не видел вживую этого потомка голубей, умудрившегося вернуться по цепочке эволюции назад, к своим ящероподобным предкам, но столько слышал о нем, что спутать тварь с чем-то иным было просто невозможно. Ящер величественно взмахивал широкими перепончатыми крыльями, отбрасывая потоки воды далеко в стороны, заходя на новый круг. Клиноподобная морда, вся испещренная уродливыми выростами, с маленькими глазами дикого ядовито-желтого цвета, внушала ужас. Мощные лапы с отведенным назад когтем готовились вонзиться в добычу, однако монстр, непонятно почему, не спешил атаковать.
Сталкеры с криками бросились в вестибюль, послышались автоматные выстрелы. Летающий ящер резко дернулся в воздухе, потом лег на крыло и исчез из поля зрения.
Отойдя от шока и обретя способность двигаться, юноша повернул голову, но там, где только что прыгали серебристые собаки, были видны лишь косые струи воды, через которые смазанным бурым пятном проглядывал проржавевший вагон.
— Зорин! Жив! Я уж думал, и тебя хоронить придется… — просипел через клапан переговорного устройства Сомов, внимательно осматривая парня и отмечая его поразительную, аж до синевы, бледность и мокрые волосы. — Сколько уже здесь стоишь? А ну марш под крышу! С ума сошел? Дозу схватишь…
— Я видел… — стал говорить юноша, показывая рукой в сторону трамвая.
— Ага-ага, все видели! — кивнул Федор на грузовик. — Еле на ногах держишься? Давай-ка, вниз топай. Ты никуда не едешь.
— Я про другое…
Но Сомов уже отвернулся, широкими шагами направился к машине и забрался в кабину.
— Все, поехали! Пора! — скомандовал он, захлопывая дверцу.
Кирилл проводил начпартии взглядом, а потом попытался залезть в кузов. Его усилия не давали результатов, однако он упрямо цеплялся за скобу, стараясь подтянуться на ослабевших руках.
— Чего, оклемался уже? — спросил сталкер, рывком затаскивая парня через борт. — Я ж говорил, полегчает… Держись тока крепче, тут вон, видишь, зад то ли отморозишь, то ли проткнешь, хотя нам недалеко.
Трупы, накрытые большим куском брезента, заполняли кузов лишь наполовину, и бойцы из команды сопровождения, усаживаясь, старались не наступить рифленой подошвой ботинка на конечности мертвецов, так и норовящие высунуться наружу.
В кузов также положили стальной лист, по всей длине которого, как железная щетина дракона, в несколько рядов торчали пятисантиметровые шипы, спешно приваренные умельцами в мастерских Красносельской.
— Вы видели… — начал Зорин.
— Заткнись! — грубо одернул его мужчина. — Не вздумай об этом говорить. Поганая примета. С мутантами знаешь как? Стоит только их помянуть, тут же и придут. А помереть из-за глупости твоей салажьей никому не в радость. Поделишься впечатлениями потом, на станции. И, слышь, «слоника-то» надень.
Он помог Кириллу натянуть противогаз, может быть, стараясь этой заботой сгладить резкость.
В это время «КамАЗ» тронулся и медленно покатил сквозь дождь, словно лодка Харона, плывущая в загробный мир. Сходство усиливали приваренные к бамперу трубы. Они образовывали что-то вроде острого корабельного носа, и все препятствия на пути, например, кузова легковушек, отшвыривались этим приспособлением, как кегли.
Вопреки ожиданиям, больше никаких опасностей не было ни слышно, ни видно, но, кажется, именно это обстоятельство больше всего и настораживало людей. Они отлично понимали, что хоть кто-то из обитателей поверхности должен был уже явиться на запах мертвечины. Напряжение звенело в сыром воздухе; казалось, что с каждым метром, оставленным позади, вокруг машины сгущалась атмосфера чего-то ужасного.
— Тихо как, — буркнул один из сталкеров, прибывший с Красных ворот. — Прям не верится, что можно запросто взять, да и ехать… да еще с такой поклажей.
— Это потому, что тут никакой культуры нет, — успокаивающе ответил второй.
— А у вас, конечно, культуры много? — старшой похоронной команды вступился за честь родной станции и прилегающего района.
— Ты не понял, командир, — примирительно отозвался боец. — Это мы так библиотеки, музеи называем. Я когда на Боровицкой стажировку проходил, там один человечек мне про это дело подсказал. Хороший был парень, Олег Бойко. Не знаю, что с ним сейчас, давно не встречал…
— И что же тебе подсказал тот хороший парень?
— Так, он говорил, с этими библиотеками вечно проблемы. А в районе Боровицкой куда ни ткни — то бывшая библиотека, то университет, то картинная галерея. Как Олег выражался: рай для монстров. Непонятно, почему эти места так привлекают самых разных тварей, но факт остается фактом — от зданий, где когда-то хранились книги, лучше держаться как можно дальше.
— Ясно. Ну, про библиотеки вам виднее, у нас тут места заводские, производственные, это да…
— Но все равно, ненормальная тишина, — высказал общее мнение боец с Красносельской.

* * *

Чем дальше они ехали, тем слабее ощущалась разница между живыми и трупами, оказавшимися в одном кузове. От холода и усилий не сползти на пол тело Кирилла начало коченеть, и уже казалось, что он здесь отнюдь не в качестве сопровождения, а как часть мертвого груза. Последние часы на станции пролетели в лихорадке подготовки, когда он не успевал присесть, бегая по поручениям, или находился вместе с Сомовым. Ведь надо было перепроверить карты, снаряжение, транспорт, оставшийся в личном гараже Лыкова, сформировать и проинструктировать заградотряды, утрясти сотни мелочей, не оставлявших и минуты на раздумья. Но вот сейчас, в относительном бездействии, Кирилл вдруг с ужасающей ясностью понял — его предложение не могло закончиться успехом, а только смертью: собственной и всех этих людей… Правы были старики-генералы, он всего лишь безумный самонадеянный мальчишка…
Напряженные взгляды по сторонам ничего не давали, лишь временами глаз ловил серебристые пятна. В облаках брызг они то тут, то там проглядывали сквозь мутную пелену дождя. Или это только мерещилось?
«Эти собаки, правда, существуют, или мне чудится? Почему тогда не приближаются? Ждут удобного момента? — спрашивал себя Зорин, не зная, как поделиться с соседями этими мыслями. — И нападут, когда мы подъедем?.. Почему, ну почему их видел только я? Надо было остановить Федора, надо было ему растолковать…»
Мозг Кирилла буквально вскипал от попыток справиться с атакующими память картинами пережитого за последние дни. А они все вертелись, сливаясь и распадаясь вновь, как в калейдоскопе.
— Ничего не видно, — сказал кто-то из сидящих в кузове. — Сколько еще тащиться? Тут на карте, по прямой, вроде три-четыре дома всего, правда, длинные дома… По туннелям тоже расстояние небольшое, и километра не будет. Когда же, черт его дери, приедем-то?
— Не боись, не промахнемся. Вон, вдоль рельсов же едем, они не дадут сбиться с середины улицы, а там с площади вход, аккурат упремся.
Как бы в подтверждение этих слов, грузовик затормозил возле невысокого каменного бортика, который с трех сторон ограждал широкую лестницу, ведущую вниз.
— Прыгаем, прыгаем! Разгружайтесь! — замахал рукой Сомов, заглянув в кузов с подножки. — Мы остаемся здесь для прикрытия. Остальные со сталью быстро вниз! И зачистить полицейский пост. Это в первую очередь… Как будете готовы, дайте знать.
Еще на Красносельской, рассматривая схемы коммуникаций подсобных помещений, а также технических коридоров, оплетающих захваченную станцию, в нескольких метрах от гермы была обнаружена комната полиции. Решили, что отряд воспользуется ею, чтобы не попасть между молотом и наковальней, когда мутанты уже хлынут в переход, а гермоворота вдруг по каким-то причинам не откроют. Однако сохранилась ли дверь в это укрытие и насколько она пригодна, никто не имел ни малейшего понятия, поэтому надо было позаботиться либо полностью ее заменить, либо укрепить вход.
Старшой похоронной команды, взяв автомат наизготовку, первым спустился по пологим ступенькам, заваленным истлевшим тряпьем, кусками битого кирпича, отколовшейся плитки и мокрым хламом, не поддающимся классификации.
— Давайте за мной, тут чисто, — донесся его голос.
Сняв с машины брусья и пыхтя под их тяжестью, двое сталкеров спустились следом и скрылись из виду. Еще четверо тащили тяжеленный стальной лист. Зорин, нагруженный инструментами и ящиком со всякой скобянкой, едва поспевал за ними.
Плиты пола в переходе были местами вздыблены, местами расколоты, а на месте некоторых вообще зияли ямы, наполненные водой, и обходить все эти препятствия было непросто. Дневной свет, помогавший ориентироваться, мерк с каждым метром, а за поворотом стало почти темно. Однако света фонариков хватало, чтобы увидеть: справа коридор перегораживала ребристая стена гермозатвора. Она производила впечатление незыблемой преграды.
Нужную комнату нашли довольно быстро — над ней белела квадратная табличка, по какому-то случаю оставшаяся целой. Помещение пустовало, хотя и было порядком загажено. Дверь с вырванным замком валялась чуть поодаль. Нетрудно догадаться, что в первые годы в подобных местах искали оружие и патроны, поэтому грабили их нещадно.
Люди боком занесли свою ношу и уложили ее на пол. Зорин поставил ящик, куда было указано, и с облегчением увидел, что с размерами не промахнулись — лист перекроет весь проем.
— Долбить здесь. Скорей, скорей! Только следить, чтоб внешний край гладким был, — распорядился старший из команды красносельцев, указывая на пол. Убедившись, что сталкеры начали заниматься упорами, он махнул рукой остальным: — Нечего под ногами путаться, наверх, к Сомову! Доложите, что все надежно.
Кирилл побежал к машине, радуясь, что, по крайней мере пока, все шло, как и было запланировано, и им есть куда спрятаться. За ним топала четверка с Красных ворот.
— Эй там, осторожнее! Подождите! — закричал Федор, увидев появившихся из перехода бойцов.
В это время «КамАЗ» сдал назад еще на несколько метров, пока не оказался на краю лестницы, и несколькими рывками поднял кузов. Огромным бесформенным кулем мертвецы стали сползать из него вниз, падать на площадку, скользить по мокрым ступеням.
— Тут одного-двух оставьте, и достаточно. Остальных к герме… — Сомов хотел сказать что-то еще, когда послышался жуткий вой и автоматные выстрелы.
Сталкер, начавший было поднимать труп, с тревогой уставился на Федора.
— Не успели! — процедил тот и, хватая бойца за воротник, толкнул его вглубь коридора. — Отступаем!
Еще никогда в жизни Кирилл не бегал с такой скоростью, и даже не предполагал, что способен переставлять ноги в столь бешеном темпе. Впрочем, остальная группа не отставала. Выстрелы на поверхности стихли. Вой, раздававшийся, казалось, со всех сторон, не только леденил кровь, но и подстегивал мышцы. Но более всего подгоняла мысль: «Дверь поставят без нас! Оставят снаружи!»
И, действительно, утыканный шипами лист был уже поднят и готов заслонить проем.
— Скорее, скорее! — истошно заорал старшой, заметив бегущего Сомова и поспевающих след в след бойцов.
Кирилл чуть обернулся и споткнулся — он узнал эти светлые пятна. Значит, не показалось, и кровожадные полусобаки-полуволки с самого начала двигались за грузовиком.
Лист чуть отклонился, впуская Зорина последним. Юноша проявил чудо ловкости, буквально просочившись в комнату, не зацепившись.
— Закрывай! — скомандовал Федор.
Стальная громада с гулом привалилась к бетонному порталу. Тут же были поставлены деревянные брусья, а подкосы уперты в ниши, выдолбленные на полу.
— Давай, давай!
Бойцы грохнули кувалдами по подкосам, доводя их к пазам.
Бум! Бум! Бум!
— Еще немного давай, чуть-чуть! Скорость, чертовы дети! — динамо-фонарик в руках старшого чмыхал как заведенный.
Страх нарастал. К утробным ударам молотов теперь добавилось цоканье чьих-то когтистых лап, которое, возможно, только чудилось Кириллу.
— Зорин? Ты почему здесь?! — начпартии схватил юношу за рукав. — Вернемся живыми, шкуру с тебя спущу…
— Там наверху в машине остался… — начал Кирилл.
— Кабина надежно укреплена, так что отсидится, если нос высовывать не будет, — уверенно ответил Федор. — Еще и назад прокатимся!
Однако Кирилл подумал, что ни за какие блага он больше не выйдет на поверхность.
Плумм! Один из брусов встал в паз. Бум! Плумм! Вторая деревяшка заняла положенное место. Теперь шипастый лист стали был плотно прижат к стене.
— Пе-эшки, быстрее!
В тусклых лучах фонарика загремели коричневые контуры скоб. Одна, вторая, третья… Под частыми ударами молота заостренные концы бодро впивались в дерево, с легкостью тонули в его влажной текстуре.
Что-то мощное ударилось в лист с внешней стороны. Людей оглушило рычание и вой. Сомов вскинул автомат, но повторного нападения не последовало. Импровизированная дверь выдержала и не давала мутантам показать полную силу.
Кирилл едва мог дышать, ожидая, что вот-вот серебристые бестии ворвутся в их убежище. Привалившись к стене, он вдруг ясно ощутил несильную вибрацию. Вокруг все едва заметно дрожало.
— Герма, — проговорил Сомов. — Герма открывается… Всем потушить свет и молчать!

Прошло несколько однообразно-утомительных часов. По крайней мере, так казалось Кириллу. Снаружи не раздавалось ни звука: ни криков, ни выстрелов, ни рычания тварей. Хотя запертые в комнате люди постоянно прикладывались ухом к ледяному металлу листа и к влажным стенам, слышали они только безнадежную тишину. Всех придавила неизвестность и, самое главное, абсолютная невозможность узнать: как там на станции? Прорвались ли мутанты в туннели Красной ветки? Как повели себя ганзейцы?
Каждый терзался вопросом: а вдруг надо ударить в тыл? Вдруг захватчики смогли дать отпор воющим хищникам?
Снаружи послышались шаги. Сталкеры переглянулись и, перехватив оружие поудобней, приготовились встретить любую неожиданность.
— Они где-то здесь, — послышалось из-за стального листа. — Ищите комнату полиции!
— Кажется, тут.
В дверь постучали.
— Товарищ Сомов! Вы здесь? Живы?
Начальник сталкеров опустил автомат.
— А если это ганзейцы? — Кириллу показалось подозрительным внезапное появление подмоги.
— Да какие ганзейцы! — Сомов уже руководил разбирающими упоры. — Разве они знают, где мы будем прятаться? Свои это, Зорин… свои. Давайте выбираться отсюда.
Но открыть дверь оказалось гораздо сложнее и дольше, чем забаррикадироваться. Один из брусьев заклинило намертво, и только общими усилиями удалось выбить его из паза.
Выбравшись в коридор, где они так счастливо избежали встречи с мутантами, Кирилл не поверил своим глазам: везде виднелись алые отметины, образующие зловещий рисунок. Отпечатки, оставленные лапами, вымазанными в крови, были на полу, на стенах, но, что еще более странно — на потолке прохода, ведущего к Казанскому вокзалу. Потом следы уводили на улицу и терялись под дождем.
Только теперь, почти без чувств прислонившись к холодному мрамору колонны, Кирилл вздохнул и закрыл глаза. Он был полностью опустошен, эмоционально вычерпан, а сознание посылало в мозг слабые сигналы: «спать… надо спать…».

* * *

— Доложите по порядку, товарищ Коллонтаев, что произошло? Кто открыл герму, если вы сидели под арестом? — спрашивал Федор, обводя глазами станцию, которую он помнил такой красивой, благополучной.
— Молодец, девчонка! Настоящая комсомолка, — распалялся Коллонтаев, шагая по залитой кровью платформе. — Меня же сразу в кутузку посадили. До разбирательств, сказали. Военное положение, и тому подобное. Я, конечно, возмутился, — преображенец мельком посмотрел на Сомова. — Кричать стал, но…
— Но ничего не вышло? — закончил за него Федор.
— Да, ничего… Но герма таки открыта!
— А откуда взялась ваша комсомолка?
— Дочка погибшего коменданта, как мне сказали. Еду по камерам разносила. Я сначала подумал, она слепая — глаза в одну точку и как будто туман в них. Походка слабая. Кажется, прикоснись: упадет…
— И?
— Вот я ей сказал, что делать нужно…
— Рассказал на оккупированной станции о секретной операции?! — взревел Сомов. — Первому встречному?!
— А иначе как? — растерялся Коллонтаев. — Иначе ничего бы… да герма-то открыта, Федор, то есть товарищ Сомов… Все прошло по вашему плану!
— Значит, шлюз девчонка открыла?
— Да.
— И ее разорвали первой?
— Да, — чуть тише добавил преображенец, отводя глаза в сторону. — Мы-то думали пробраться в общую диспетчерскую и открывать из безопасного места, но там была круглосуточная охрана. Тогда она сказала, что пойдет к локальному щитку возле гермы. Я объяснил ей, что это очень опасно… Но, мне кажется, что она… она просто не хотела жить…

Глава -1
О ГЛАВНОМ ГЕРОЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО

Персонажи уходят из книги один за другим,
Словно им отвратительна роль, неприятны партнеры;
Или автор (безумный создатель) вдруг взял и затер их —
Затерял меж торосов жестокой словесной пурги.

Персонажи уходят — открыто бегут со страниц —
Прямо в руки врагам, натыкаясь на пули и пики,
Смело в пропасть шагая, успев что-то важное крикнуть.
Сами мылят веревку ли, ждут ли наемных убийц —

Персонажи уходят. Незыблем лишь главный герой.
Словно кто-то его бережет/охраняет/лелеет.
А для всех остальных в каждой новой главе — лотерея,
О которой герой наш зачем-то мечтает порой.

Будто он недоволен судьбой. Будто тоже в душе
Он не против уйти, если верный найдется попутчик.
Жить у бога за пазухой — может и это наскучить.

Извини, дорогой, ты ведь знаешь прекрасно сюжет…

На Ганзе Кирилл был впервые и чувствовал себя слегка оглушенным бурей впечатлений от новизны, красочности и толкотни. Комсомольскую-кольцевую, под конвоем четырех внимательно-хмурых ганзейцев, он проскочил как во сне. Даже когда молодой коммунист уже сидел на мотоплатформе, двигаясь по туннелю, в котором были развешаны слабые, но все-таки разгоняющие тьму лампочки, перед глазами его все еще проплывали, ослепляя пышностью и блеском, непривычные интерьеры. Роскошные золотые мозаики на потолке (ах, как бы рассмотреть их получше!), богатая лепнина (вот же люди делали!), хрустальные люстры, которые, хотя и не горели в полный накал из-за раннего времени, однако подавляли своими размерами (а что будет, если такая громадина упадет?), как и бесконечная перспектива уходящих в даль арочных пролетов, от которой кружилась голова.
Зорин снова и снова вспоминал невероятный калейдоскоп событий после успешного захвата Комсомольской.
Сомов расставил караулы из свежих сил, прибывших с Красных ворот, но не отпустил никого из своих, сказав, что сначала надо здесь все дела завершить, а потом о доме думать, и приказал… ложиться спать. Красносельцы заняли пустующие палатки, которые еще несколько часов назад принадлежали оккупационному гарнизону ганзейцев. Перекидываясь шуточками, вспоминая боевые эпизоды прошедшего дня, коммунисты дивились на добротный брезент, спальники и прочий скарб, доставшийся им, как трофеи.

Кирилл ничего не мог понять, когда его выдернули из тяжелого сна, больше похожего на обморок, и потащили к эскалатору, ведущему на кольцевую.
— Зорин, соберись! Потом отоспишься, сейчас не время. Ты нужен Партии. Я посылаю тебя на ответственнейшее задание: лично доложишь товарищу Москвину обо всем, что тут у нас произошло. Расскажешь подробно: ты был в гуще событий с самого начала, так что сможешь ответить на любые вопросы, — говорил Федор, подталкивая парня к открытым воротам, где уже дожидались четыре ганзейца. — Никого не бойся, у тебя дипломатический паспорт, поэтому на Ганзе тебя и пальцем не тронут. А ты примечай там, посматривай, какие настроения в народе? Что говорят про наш конфликт, какие сплетни, слухи? Понял? И это, поешь как следует, не экономь, не стесняйся. Можешь вообще на день задержаться — по базару походи, познакомься с кем-нибудь, купи там чего-то, короче, веди себя естественно, но не забывай, что ты еще и разведчик!
— А… почему я? — начал просыпаться Кирилл.
— Ну, а кто же? Сам герой, сын погибшего героя. Кстати, товарищ Москвин твоего отца лично знал, вот и с тобой познакомится, поглядит на подрастающую смену, — усмехнулся секретарь Северной партячейки, вручая новоиспеченному дипломату оружие, документы и тяжелый рюкзак, в котором звякали патроны. — Удачи тебе!
— А как же Ирина? Она ведь… Федор! Предупреди ее, чтобы не волновалась… — сорвалось с губ юноши, но он уже миновал герму и находился на чужой территории.

* * *

Курская была освещена ярко, но по декору приближалась к его родной станции, а поэтому не производила такого ошеломляющего впечатления. Однако пестрота толкавшегося тут народа с непривычки утомляла.
Зорин присел за квадратный столик, пристроил рюкзак, обмотав одну лямку вокруг ножки стула, и для надежности еще прижал ее ботинком. Он очень опасался воровства, а если верить слухам, ходившим по Красной ветке, на Ганзе было всего две категории людей — торгаши и воры; впрочем, частенько эти две профессии переплетались. Конечно, будь у него хоть какое-то оружие, ситуация выглядела бы проще, но сейчас оставалось только крутить в пальцах маленькую бирку с выбитым номером. При въезде на станцию автомат и штык-нож пришлось сдать на КПП. Правда, патрульные заверили, что свои игрушки каждый получает назад.
— Ну, смотри, дурья башка, — тыкал пальцем красномордый мужик, заполнявший бумаги. — Вот же пишу: «Вход: перегон Курская-Комсомольская. Выход: перегон Курская-Площадь Революции». А вот тут, в графе оружие, видишь, крестиком помечаю: автомат, штык-нож! Смотри дальше, вот кладу твои сокровища в мешок, на нем цифра десять стоит. И тут вот, на жетоне у тебя тоже — десять! Понял теперь? Уже через час все твое барахло на другой КПП перевезут. Предъявишь жетон, все получишь назад!
— Гони еще два патрона за ликбез, дипломат, да смотри, жетон не потеряй, а то опять скандал выйдет, что краснопузого обворовали! — ухмыляясь, сказал второй патрульный. — Кто только вас, таких бестолковых, на свет рожает?..

В ожидании еды Кирилл с любопытством озирался по сторонам. Из всех заведений общепита он выбрал эту дешевую забегаловку, приткнувшуюся в боковом нефе. Не потому, что было мало патронов, чтобы купить еду — как раз патронами его снабдили даже в чрезмерном количестве. Просто молодой коммунист вдруг растерялся и прошел мимо роскошного ресторана, который манил зеркалами и хрусталем светильников в центре зала.
Наверное, больше всего удивляли толстяки, которые попадались на глаза. У них, на Красной ветке, люди отличались стройностью. Злые языки называли это «скелетной худобой» и утверждали, что из одного костюма «химзы» коммунисты умудряются перешить два, но на то они и злые. Конечно же, все эти наветы о голоде у красных были сплошным враньем, — питались нормально, хотя без разносолов. Где ж недоедание, если дети почти не болели, а старики сохраняли бодрость тела и духа? И, конечно, невозможно было встретить такие пресыщенные лица, с одутловатыми щеками и мутным взглядом, как, например, вон та четверка, занявшая места по соседству…
— …И это, я тебе скажу, совсем другое дело, чем потертые картинки в книжках рассматривать! Совсем не тот эффект. Братан, да ты вот как подойдешь к ней поближе, а она длинная, метра три, почитай… сохранилась прекрасно, ни одного кусочка не утеряно, берегли, видать! Чуть-чуть сощуришься, и вот уж кажется, что ты не на стену смотришь, а на лугу стоишь, а вокруг тебя по-настоящему березки шелестят… — мечтательно жмурился заплывшими жиром глазками самый немолодой и самый толстый из торговцев. — Или еще там одна есть, с речкой. Ну, просто запах воды чувствуешь… Главное, вот так глаза сделать и поближе подойти…
К разговорам этой компании Зорин стал прислушиваться, вспомнив, что он поехал через Ганзу с особым заданием. Начпартии Сомов особенно настаивал, чтобы Кирилл больше обращал внимание на настроения простых жителей.
— И во что эти твои речки-березки нам обойдутся? — циничным тоном спросил «братан», обсасывая пальцы после очередного куска истекающего соком мяса.
— Да не волнуйся, брателло, дешево. А навар будет нехилый! — облизнулся толстяк. — Надо только транспорт обеспечить. Демонтаж с погрузкой марьинцы сделают сами. Уже обговорено.
— А вид, правда, товарный?
— Ты не поверишь! Ни одного сколотого края! Как будто вчера из мастерской эти мозаики.
Кирилл погладил пальцами поцарапанный мрамор столешницы. Говорили, что Ганза скупает у бедных станций облицовку колонн и стен. На продажу шли также светильники, скульптуры и прочий декор. Вот и эти торгаши как раз обсуждали вывоз мозаичных панно со станции Марьина Роща.
Молодому коммунисту вдруг отчаянно захотелось попасть на эту Рощу, чтобы увидеть необыкновенные картины, пока барыги не увезли их и не спрятали у кого-то из местных богатеев.
Да, что ни говори, а на Красной ветке такого быть не могло. Конечно, много чего не хватало, но торговать социалистическим достоянием, тем более таким, никому бы и в голову не пришло. Вот и на Комсомольской-радиальной — первое, чем занялись коммунисты после того, как вернули контроль над станцией, очистили ее от захватчиков и отмыли кровь, было восстановление разрушенного панно, на котором могучие мужчины и целеустремленные женщины созидали новую трудовую жизнь.
«Почему на каждой станции не может быть всего в достатке? — Кирилл с грустью подумал о неизвестных марьинцах, которых скоро лишат последнего утешения, прекрасных картин. — Раньше, до Катастрофы, как рассказывал отец, были страны первого мира, богатые, благополучные, сильные, был второй мир — коммунистический, был и третий, и наверняка даже четвертый и пятый!.. Но ведь бедные жили далеко, на задворках земного шара. Так почему же сейчас, в одном городе, в одном метро — и все то же самое?..»
Неизвестно куда бы завели молодого коммуниста такие рассуждения, но в этот момент перед ним поставили тарелку с едой, от аромата которой кружилась голова.

* * *

После роскошного, по меркам Красной линии, обеда Зорин решил сходить в баню. Отправка его в Центр, к товарищу Москвину, была настолько скоропалительной, что Зорин успел только ополоснуть руки и лицо, а явиться на доклад к Генеральному секретарю Компартии следовало во всем блеске. Да и просто хотелось смыть с себя застарелый запах пороховой гари, слой грязи и кислый пот, которым он покрывался не раз в эти безумные дни войны.
Наверняка на Площади Революции — конечной цели путешествия — тоже будет где помыться, но там могли не принять его талоны, выданные для Красносельской, в то время как здесь, на Ганзе, все решалось просто: заплати и получи. Кирилл отдал пять патронов за брусочек мыла, от которого исходил приятно-терпкий запах, и рассматривал обертку с аккуратной, вручную сделанной надписью: «Йеловый арамат».
«Надо будет взять еще пару для Иришки, ведь на Сокольниках ничего подобного не найдешь… Эх, миленькая моя, что еще я могу для тебя сделать? — юноша представил себе любимое лицо. — Что могу дать? Разве что вернуться поскорее!»
— Куда спешишь, служивый? — раздался за спиной голос, такой знакомый, что стало больно дышать.
Кирилл торопливо обернулся. Перед ним, широко улыбаясь, стоял молодой плечистый мужчина лет тридцати, одетый в выцветшие камуфляжные штаны и кожаную куртку. Его пояс украшали пустые ножны и кобура.
— Пашка… Пашка, неужели?!
Родной брат, покинувший Красносельскую почти пять лет назад, появлялся дома редко и исключительно по делам. Он никогда не разделял коммунистические воззрения Красной ветки. Скептицизм старшего сына зачастую раздражал отца, доводил до белого каления. Кирилл помнил, как часто их родитель срывался и кричал на Павла. А однажды тот не выдержал, вспылил и ушел… ушел НАВСЕГДА. Обитал в основном в Полисе, где заделался сталкером, а кормился тем, что таскал с поверхности вперемешку со стоящими вещами и всякую дрянь под заказ: книжки, картинки, оружие, безделушки, мебель, оборудование, которое в метро шло «на ура». Отношений с отцом Павел так и не восстановил, а с младшим братом, когда удавалось, проводил «воспитательные» беседы.
— Пойми, братуха, я теперь самостоятельный стал… Можно сказать, солдат удачи в борьбе за лучшую жизнь подземки! Это здорово, быть независимым, быть главным помощником… главной надеждой и опорой всего метро! Всех его жителей… всех обитателей… Без поддержки Партии… Вот и ты начинай уже своей головой думать… Индивидуальность против толпы!
«Откуда набрался таких слов… Индивидуум этакий! — с обидой думал Кирилл, не решаясь возражать брату, которого обожал. — Теперь он, видишь — сталкер! Сорвиголова ты!»
— Ну что, братишка, давай обнимемся, что ли? Давненько не виделись!
— Пашка, — прошептал Зорин. — Отца-то больше нет…
— Я знаю… знаю… Прости, что не пришел проститься… — глаза Павла вдруг предательски заблестели. — Я был на задании, не успевал. Не получилось. Прости…
— Да ничего… главное, что вспомнил… нашел. А я вот к самому Москвину, — Кирилл поднял указательный палец вверх. — На доклад прибыл. У нас же там война…
— И об этом слышал. Опять с ганзейцами территорию делите?
— Нет-нет, все иначе было. Столько случилось всего, знаешь, поверить трудно, что это все за несколько дней произошло… — сказал Зорин. — Подожди, а как ты меня нашел? Метро большое.
— Да так, — пожал плечами Павел. — Сказали мне, что ты здесь проездом остановился… — улыбка очертила глаза брата мелкими морщинками.
— Кто сказал? — оторопел Кирилл.
— Неважно… Вот я и решил забежать, поздоровкаться да забрать тебя сначала в Полис, Хотя бы поглядишь, как нормальные люди живут! А то тебя ж потом и не отпустят, герой!
Кирилл вспомнил, куда и зачем собирался сходить.
— Да, мне бы помыться сперва. И потом, купить кое-что…
— Тем более, давай ко мне на Библиотеку. А то за камеру хранения эти черти ганзейские тут дерут дороже, чем за саму баню, и, поверь, уж рынок в Полисе с местным убожеством ни в какое сравнений не идет. Кстати, у меня же и переночуешь, расскажешь, что да как у вас там случилось, потолкуем за жизнь, а завтра уж отправишься к своему Москвину. Сегодня он все равно тебя не примет, там такие порядки, что на прием загодя записаться надо. Идет?
— Ладно, — ответил Кирилл, обрадованный неожиданной перспективой увидеть легендарный Полис. — Я и правда многое хочу тебе рассказать… Такие странные вещи были… Слушай, а мы ведь, наверное, целый год не виделись?.. И еще. Знаешь, я женюсь скоро!
— Да? — Павел странно взглянул на него и вздернул брови. — Ну, и об этом тоже поговорим. Но сначала — про войну…

* * *

По пути Кирилл рассказывал, не умолкая, выплескивая на внимательного слушателя все отчаяние, боль, страх, неуверенность последних дней — получалось, что впервые за долгое время можно было говорить, ничего не опасаясь. Он почти не обращал внимания на дорогу, полностью доверившись опыту старшего. Кроме того, усталость и недосыпание, ставшее почти хроническим, брали свое — память отказывалась фиксировать все новые и новые впечатления. Когда дрезина остановилась у КПП перед Площадью Революции, то дозорные не потребовали даже документов.
— Этот со мной, транзитом, — уверенно сказал Павел, показав жетон сталкера, который, как видно, открывал многие двери, и заплатил проездную пошлину за двоих.
— А знаешь, к нам, на Красносельскую, так просто не попасть! — прошептал Кирилл, гордясь бдительностью постов у себя на севере.
— Скорей всего, ты прав, но здесь действует особое соглашение, и тех, кто едет мимо, красные не трясут. К тому же, слава труду, меня тут знают…
— А разве не надо сказать, кто я, и записаться на прием к товарищу Москвину?..
— Нет, не надо! — резко ответил старший. — Сиди спокойно, не привлекай лишнего внимания. Всему свое время.
Сама станция — сердце коммунистической ветки с резиденцией товарища Москвина — промелькнула серо-бордовым пятном, подразнив тусклым отсветом на патине бронзовых фигур: они, как живые, застыли в вечном карауле возле девяти арок, через которые проглядывал центральный неф.
«Ничего, — подумалось Кириллу, — еще успею все внимательно посмотреть, ведь завтра целый день тут буду».
Поразительно огромное число патрульных на платформе с подозрением косились на проезжающую дрезину, но попыток остановить ее не предпринималось.

До Библиотеки, на которой обосновался старший — теперь уже старший! — Зорин, братья добрались без приключений. Широкая платформа без пилонов и колонн поражала чистотой и теплом, блики света отражались в желтых плитках облицовки. У Кирилла захватило дух от простора, открывшегося в обе стороны, когда он вышел из перехода. Палаток здесь не было вовсе, а в середине тянулись два ровных ряда маленьких домиков разной высоты с настоящими дверями, в которых были даже замки!
Не заходя к себе, Павел отвел брата в технический туннель, где находилась баня.
— Теперь иди, оттирай грязь, а то ходишь, как мутант этот черный. Я покамест тебе чистые штаны и белье поищу. Здесь и встретимся. Полчаса тебе, думаю, хватит?

Баня ничем не отличалась от той, что была на Красносельской, (как видно, на всем протяжении Красной ветки многое строилось по типовому проекту), поэтому Кирилл почувствовал себя почти что дома.
Людей было немного, пар заволакивал углы влажным туманом, теплые струи, упруго бьющие из рассекателя, расслабляли, и мысли о будущей жизни с любимой заполнили сознание Зорина.
«Иришка, я дам тебе все… любовь, заботу… А потом… Потом… что потом? Быт… отец говорил, что это палач самых искренних и нежных отношений. Смогу я одолеть ТАКОГО врага? Я один, конечно, нет, но мы! Да, да, Иришенька, ты не ослышалась, именно МЫ! Мы же любим друг друга, а это значит только одно — рано или поздно я выполню все поручения и вернусь, и тогда мы будем вместе. Навсегда! Да! У многих, конечно, не получается совладать со всеми трудностями семейной жизни, и они живут без счастья, но мы, мы — СИЛА! Мы должны… нет, просто ОБЯЗАНЫ пройти сквозь все испытания: не допустить раздражения, срывов по мелочам, скандалов из-за материальных трудностей, задержек на службе. И еще знаешь, я очень хочу детей… Детей? — удивишься ты. Да, детей! Они нужны… какими бы они не были. Хотя в нашем мире все чаще рождаются уроды… недочеловеки… Да ведь ты не меньше меня об этом знаешь. Поэтому, наверное, детей я бы оставил на потом. Но наши маленькие, они откроют нам нечто новое. Как же это необыкновенно, будут дети! Я буду отцом… Уже сейчас ощущаю непередаваемое чувство тревоги… В общем, мы испытаем все, чем богата жизнь! ВСЕ, Иринка!.. Потом, ясное дело, придет смерть… Она всегда приходит, от нее не убежишь… А я скажу… ну, когда та пожалует: „Здорово, Смерть! Как дела?“. Она мне: „А я к вам“. А я ей: „Да пожалуйста! Мы с женой прожили счастливую жизнь. Душа в душу, можно сказать. Замечательные дети у нас и вообще, жалеть нам не о чем!“. Вот так ей скажу! Согласна, Иринка? Ну и молодец. Другого от тебя я просто не ожидал… Вот только вернусь с доклада и тогда… тогда, Иришка, мы с тобой заживем…»
— Да ты брешешь! — раздался рядом чей-то возглас, вырвавший юношу из мечтаний. — Ракет на земле ни одной не осталось!
— Вот все простаки, чтоб не сказать, дураки, так и думают. Ан, смотри, осталось, — ехидно возражал крепко сбитый мужичок, похлопывая себя по намыленным бокам. — Хочешь, поспорим?
— Давай! На рожок!
— Эй, друг, — обратился один из спорщиков к Кириллу. — Разбей-ка…
— Погодь! А чем докажешь, что твои россказни — правда? — спохватился второй, на лице которого выделялся огромный нос.
— Да вот, у Пашки-сталкера из девятнадцатой спроси, он там был, да не просто был, а чуть не лично их запускал!
Кирилл окатил себя напоследок холодной водой (этот непременный ритуал закаливания отец вдолбил в сыновей с раннего детства), потом завернулся в выданный банщиком кусок ткани, которая, возможно, когда-то была простыней, и, шлепая босыми ногами по мокрой плитке, направился в предбанник, где с одеждой и чистой сменой белья ждал Павел.

* * *

Молодой коммунист с любопытством оглядывался, стараясь не упустить ни малейшей детали — когда еще доведется побывать на Полисе? Опять же, приятели станут расспрашивать, как да что там… Он с удивлением уставился на табличку с цифрой 19, прибитую к двери, которую открыл брат, и бестолковый разговор в бане увиделся в ином свете.
— Послушай, а тебя, случайно, не Пашка-сталкер называют? — издалека начал Кирилл.
— Иногда и так.
— Тогда ты мне должен рассказать про ракеты…
— Помолчи! — воскликнул Павел, вталкивая брата в свое жилье и запирая дверь. — Откуда ты об этом узнал?
— В бане болтали, — обескураженно протянул юноша.
— Кто?
— Так… я их не очень запомнил… Один вроде невысокий, в мыле… А второй, такой, с носом… — Кирилл обрисовал пальцем выразительную кривулину.
— Все ясно. Слухи не удержишь, а болтливые языки — тем более… Ты нарвался на двух самых отъявленных врунов станции, так что говорить особо нечего. Да и не важно это… — Павел поморщился, как от зубной боли. — А вот что на самом деле я бы хотел тебе рассказать: недели две назад тут один паренек появился, твой ровесник, можно сказать, или чуть постарше. Эх, Кирюха! Если б ты знал, какой он молодец! Не побоялся один, без помощи, через все метро до нас добраться… Вы там с Ганзой не поймешь чего делите, под пули людей ни за что подставляете, а другие в это же время жизнью из-за настоящего дела рискуют… Как бы мне хотелось, чтоб ты с Артемом познакомился! Может, вы бы подружились, может, у тебя бы мозги от трескучей пропаганды прочистились, и ты понял бы наконец, ради чего действительно стоит жить!.. Ладно, не обижайся за свои революционные ценности, но с Артемом я и сам очень хочу увидеться. Может, возьму тебя с собой, если случай выпадет в его сторону, на ВДНХ прокатиться…
— Погоди-погоди, я тебя про ракеты спрашивал, при чем тут какой-то парень? И почему я у него должен учиться? — юноше стало обидно, что брат совершенно не брал во внимание его заслуги. Все-таки в списке личных достижений у него значились уже несколько, без малого, подвигов. Что бы там ни говорили про освобождение Комсомольской, но увенчавшийся успехом план этого освобождения предложил именно он, Кирилл Зорин… И Сомова — в одиночку, практически без оружия, — освободил тоже он, Зорин Кирилл… И в настоящей боевой операции, когда пули по всему туннелю хлестали… И на поверхности…
— Ну, что ты насупился? — Павел потрепал младшего брата по плечу. — Еще раз тебе повторяю: нечего рассказывать. И потом, я не ракетами занимался, а мы с Артемом и Ульманом… отличный мужик, тоже надо будет тебя с ним познакомить… так вот, мы совсем другое делали…
Сталкер замолчал, еще раз пытаясь восстановить тот день, когда был нанесен удар по черным.

Останкинскую вышку он вспомнил, как только их переоборудованная пожарная машина повернула от станции ВДНХ на широкий проспект. И чем ближе подъезжали, тем яснее становился летний день из детства: вот, держа отца за руку, он стоит возле невообразимой громадины и, запрокинув голову, смотрит в вышину. Казалось, что облака, плывущие возле самого шпиля, сейчас зацепятся за верхушку башни и ветер унесет трехцветный флажок! Потом, в ресторане, который за час делал полный оборот вокруг своей оси, они ели мороженое и любовались крошечными домиками и машинками, что словно муравьи ползли по ниточкам дорог… Это был подарок на седьмой день рождения: посмотреть на Москву с высоты. И вот та давнишняя, запавшая в память сценка, которая по всем правилам должна была стереться без следа, словно изображение на старой открытке, вспоминалась гораздо яснее, чем то, что случилось меньше чем две недели назад. Как всегда, только лишь он начал перебирать последовательность событий — бац! — виски сдавило болью, и все провалилось, как в туман…
Вернувшись в Полис, Павел раздобыл книгу о достопримечательностях Москвы и ужаснулся: оказывается, высота обзорной площадки, с которой они вместе с Ульманом и Артемом проводили координирование удара, составляла, ни много ни мало, триста тридцать семь метров! Это равнялось двум платформам Библиотеки, поставленным одна на другую… Но как можно было без лифта подняться на такую высоту? На Арбатской Павел попробовал без отдыха проделать подъем на поверхность, но с подкосившимися ногами упал, не преодолев последних ступенек, и думал, что сердце выскочит изо рта. А ведь там длина эскалатора была всего сорок один метр… Сталкеры, ругая на чем свет стоит дурацкие эксперименты напарника, хотели даже отправлять его назад, но через полчаса черные круги перед глазами исчезли, дыхание восстановилось и ноги перестали дрожать…
«Черт, это ж такая высота! Сто одиннадцать этажей… Двести двадцать две лестницы… Усталость накапливается не в линейной, а в геометрической прогрессии, кому ж это знать, как не мне! Хорошо, с отдыхом, даже с несколькими привалами, но все равно, мы по-любому не могли подняться выше, чем наполовину! Не в человеческих силах туда добраться!!! — в который раз уже говорил себе Павел. — Ульман об этом слышать не хочет, думаю, что опасается с ума сойти… А вот у Артема было странное лицо, когда мы ехали назад… Я чувствую, он что-то знает! Кровь из носа, но надо попасть на ВДНХ и поговорить с ним…»
— Может быть, что-нибудь поесть и лечь спать? — прервал его размышления голос брата. — Завтра ведь мне надо встать пораньше, чтобы быть у товарища Москвина с самого утра.
— Погоди, братуха! У меня разговор к тебе, — нахмурился Павел. — Очень важный… для тебя важный.
Кирилл застыл. Он вдруг почувствовал, что случилось ужасное и каким-то образом оно касается Ирины. У сталкеров были свои каналы передачи новостей, и зачастую информация приходила к ним раньше, чем к официальному руководству.
— Что произошло?
— Ты только успокойся, сядь… Не буду ходить вокруг да около, ты взрослый, и лучше, Кирюха, если ты все узнаешь сразу. Итак, начиная с сего дня, тебе категорически запрещается появляться на станциях Красной ветки севернее Комсомольской, — Павел вытащил из внутреннего кармана куртки смятую бумагу, развернул и положил на колени младшему брату. — Вот приказ. Читай.
— Откуда у тебя это? — упавшим голосом спросил Кирилл.
— Я же сталкер. Для меня многие двери открыты, куда тебя, прости, и на порог не пустят. От меня секретов ни у кого нет… Ах, да ладно! Зачем, черт побери, я тебе буду врать? Пока кое-кто на кольцевой шарахался, ко мне нарочный прибыл. По прямой, конечно же, быстрее! На словах передал, чтоб я тебя на Курской перехватил и от глупостей удержал, потому что Сомов, дескать, моему младшему брату зла не желает. Но с Ириной твоей он снюхался, или она с ним. Вроде за него замуж собралась. Так что ты там под ногами путаться не должен, с любовью своей. Вишь, какой он у вас благородный! Мог бы просто шлепнуть втихаря, но помнит, что…
Договорить Павел не успел — брата словно крыса укусила. Он вскочил, подхватил рюкзак и бросился к выходу.
— Стой! — старший подскочил и уцепился за лямку рюкзака. — Стой, не дергайся! Ты куда?!
— Мне нужно с ней поговорить…
— Что?! Киро, ты спятил совсем! Пойми, дурилка картонная, это не игрушки! За нарушение приказа, да еще и в военное время, тебя мигом арестуют. А потом Сомов тебя все-таки расстреляет. И это, заметь, в лучшем случае!
— Он не может жениться на Ирине. Он же секретарь партячейки, а она — дочь Анатолия Лыкова. Предателя, врага народа… — в глазах юноши застыла мучительная мольба. — Но ведь есть же Партия?! Тебе не понять…
— Мне не понять, брат?! Да я еще ребенком все понял… Чего? Того, что Партия твоя — это машина. Огромная, мощная, страшная машина. Без машиниста она ничто… слепая груда металлолома… Но когда появляется он, такой, как Сомов, например… тот, который дергает за рычаги и давит на педали… тогда берегись! БЕРЕГИСЬ! Тебя раздавят! Намотают потроха на шестеренки! Смажут кровью свои механизмы и клапаны, сжуют и не подавятся. А через месяц никто и не вспомнит геройского парня и несгибаемого коммуниста Кирилла Зорина, который спас… кого ты там спас?
— Хорошо, — не сдавался Кирилл, — пусть так. Но Сомов — это еще не Партия. Есть еще Центральный Комитет. Есть товарищ Москвин, наконец! Он честный человек! Истинный вождь! Он поможет… — произнес Кирилл, но услышанные слова, кажется, начинали действовать, отравляя его ядом сомнений.
Павел наклонился к брату и перешел на шепот:
— Эх, Кирюха! Если хочешь знать, товарищ Москвин такой же, как и Сомов, только намного хуже. Гражданская война здесь никому не нужна… тем более из-за твоей Ирины… она, в конце концов, не Елена Прекрасная, чтоб Сокольники, то бишь Сталинскую, штурмовать… Все это политика, брат. Политика чистой воды! Игра по-крупному! У тебя же нет ни опыта, ни авторитета, ни нужных связей для того, чтобы играть в эти игры. Учти, как только ты явишься на любую станцию Красной ветки требовать справедливости, тебя сразу схватят! Растопчут и уничтожат! Хорошо, если просто пулю в лоб, а то и на каторжные работы сослать могут. Сгноят, как врага народа, в каком-нибудь Берилаге. Или крысой подопытной к профессору Корбуту определят. Слыхал про такого? И хорошо, что не слыхал, — крепче спать будешь. И ни у Москвина, ни у членов ЦК, между прочим, голова болеть не будет от того, что куда-то делся младший сын Ивана Зорина. Тоже, кстати сказать, покойного, уж прости за цинизм… Такие вот дела, брат. Никому ты на этом свете больше не нужен, кроме меня. А вот помешать — можешь…
Время остановилось. Удушливый дурман заполнял каждый уголок сознания. Кириллу казалось, что еще чуть-чуть — и кровь заклокочет, пойдет пузырями, выплеснется из горла.
— Я убью его!!! — вне себя выкрикнул юноша. — Убью Сомова!
— Убьешь… а дальше-то что?! — старший с сочувствием посмотрел на младшего. — Что дальше? Ирина свой выбор, кажется, уже сделала…
— Ее заставили…
— Да-да… верь больше! Заставили… принудили! Еще скажи, под дулом пистолета! — Павел схватил парня за грудки, так что ткань куртки затрещала. — Киро, не обманывай себя! Не тешь понапрасну! Бабы, они ж испокон веков такие: непостоянные, хитрые, подлые! Не поддавайся чувствам! Думай головой, а не другим местом… И потом, сам посуди, что для нее лучше: быть подругой главы, — слышишь? — ГЛАВЫ Партии на севере ветки или женой простого, нищего солдафона… пускай даже трижды героя. Лавры в карман не положишь! В кабаке не пропьешь! Себя не накормишь! Ребенка не оденешь! То ли дело Сомов…
— Заткнись! — Кирилл с яростью оттолкнул от себя брата. — Заткнись! Ты ее даже не знаешь!
— Это ты ее не знаешь! ТЫ! Вечно опекаемый… вечно под крылом папаши нашего с его идеологией идиотской! Ты же настоящей жизни не нюхал совсем! Не знаешь, почем фунт лиха! Не знаешь, как жестоки, как подлы и корыстны порой бывают люди… Не какие-то незнакомые или враги, а свои… СВОИ… Ты им открываешься, доверяешь безоговорочно, как самому себе, душу перед ними выворачиваешь, а они — предают! Предают, понимаешь! И они не плохие… не злые… просто им так лучше, сытнее живется, мягче спится.
— Ирина не такая…
— ВСЕ они такие! Посмотри на меня. Не старик, не урод, не калека. В карманах всегда «маслинки» водятся, какой-никакой авторитет имеется. Думаешь, отчего я до сих пор не женился, отчего бобылем живу? Свободной бабы не нашел? Или «генофонд» не встает?! Нет, Кирилл! Не-ет! Изучил я их сестру уже… насытился! Испытал на собственной шкуре их преданность и святость! Хватит! Не хочу больше быть марионеткой! Мне за любовь и ласку лучше по-ганзейски платить — не кровью, а патронами. Кстати, и тебя, если есть охота, могу с одной знакомой свести. Баба ладная, и живет рядом, в отдельной палатке…
Удар пришелся прямо в лицо, и запястье болезненно заныло. Павел повалился на пол, а Кирилл, перепрыгнув через его тело, выбежал вон.

— Иришка предала… Иришка предала… — шептал юноша одно и то же, пока эти слова не потеряли всякий смысл, распавшись на отдельные, ничего не значащие буквы. — П-Р-Е-Д-А-Л-А.
Все его понимание жизни разлетелось на мельчайшие кусочки, и каждый из них острым зазубренным краем впивался в сердце. Понятия о честности, справедливости, об элементарной, наконец, благодарности — те ориентиры, на которые он равнял свою жизнь, радостно оберегаемые надежды на будущее, — все это в один миг превратилось в туннельный мусор. Два человека, ставшие самыми дорогими, которым спас жизнь и доверял безоговорочно, — оба оказались лгунами, готовыми на самые подлые поступки. Но почему? Почему они так поступили с ним? Чем обидел их? Что сделал неправильно? Этого понять было невозможно…
Кирилл бродил по Боровицкой, совершенно не осознавая, как он тут очутился. Бесцельно поднимался и спускался по эскалаторам, присаживаясь на ступеньки, но тут же вскакивал, не в силах и минуту сохранять спокойствие. Секунду назад ему хотелось быть среди людей, лишь бы не одному, и он вливался в самую толчею на каком-нибудь запруженном пятачке, а уже через несколько мгновений толпа немыслимо раздражала, выводила из себя и он замирал в безлюдных углах, пытаясь отдышаться. Потом снова шел, натыкаясь на встречных, не видя ни коренастого солдата, от которого получил ответный пинок, ни хилого старика, замахнувшегося палкой и плюнувшего вслед… В каком-то переходе его чуть не избили, когда он налетел на девочку и сбил малышку с ног, но отстали, видя, что парень не реагирует на тычки и окрики…
«Федор сплавил меня специально… Ночь, спешка… СПЕЦИАЛЬНО… — шептал Зорин. — Чтобы я не путался у него под ногами… не мешал ему с Ириной… она не пришла тогда… Вот почему! Она знала… наверняка знала, что обратно, на Сталинскую, мне уже не вернуться. Поэтому и не вышла… проводить… попрощаться… Не вышла, не из-за болезни… недомогания какого… просто не вышла, потому… Потому что я ей не нужен… не-ну-жен…»
На полу заиграли тени. Кирилл поднял голову и обомлел: что-то огромное, мокро-скользкое прыгнуло на него, обняло и замоталось вокруг головы. Зорин пробовал сопротивляться, забил руками, но те не слушались… Кирилл закричал, однако сильный удар по затылку оборвал его вопль. Парень обмяк и провалился в черноту…

* * *

Клавдия Никитична Стахова жила на Боровицкой давно. Она поселилась здесь еще до образования Полиса и отлично помнила еще ту, старую, наземную жизнь под солнцем. По меркам нынешних жителей она считалась настоящим «динозавром». Ей было далеко за семьдесят, работать женщина уже не могла и существовала на дотацию, что-то вроде «пенсии по старости» за прежние заслуги, коих сейчас уже никто не помнил. Выдавая ей ежемесячную горстку патронов, чиновники всякий раз думали: «Когда же ты загнешься, старая карга?»
Ни детей, ни мужа у Клавдии Никитичны не было. Точнее говоря, они были… когда-то… и внуки были… но это тогда, прежде, а сейчас Стахова осталась совсем одна. Поговаривали даже, что от горя старуха тронулась умом. Так это или нет никого особенно не интересовало. Главное, что характер эта противная старушенция имела премерзкий. Благодаря постоянным мелочным склокам с соседями, бесконечным кляузам и доносам Стахова заслужила славу сварливой и гадкой бабки. Многие боровитчане даже старались отселиться от нее подальше, ведь сталкиваться и терпеть дурацкие придирки (то вход в палатку чем-нибудь заставят, то шумят ночью, то грязь в проходе разведут) никому не хотелось. Однако, несмотря на все предосторожности местных жителей, неприятные инциденты случались постоянно. Сегодняшний день тоже не стал исключением.
Вот уже битый час Клавдия Никитична втолковывала пойманному на платформе патрульному о вопиющей несправедливости, только что с ней произошедшей, заставляя оформить все официально, в виде протокола. По словам старушки, на нее… напали. Точнее, не напали, а посягнули. И не на нее лично, а на ее жилище. Вернее, на имущество. Совершили акт хищения и вандализма и, возможно, не ограничились бы только этим, если бы не…
В итоге расспросов выяснилось следующее: некий парень, взявшийся неизвестно откуда и, скорее всего, пьяный или обкурившийся какой-то дряни (так как потерпевшая утверждала, что бандит еле держался на ногах, а взгляд его был совершенно стеклянный), налетел на развешанное белье, запутался в нем и упал. К тому времени, как гражданка Стахова вышла из палатки, неизвестный уже поднимался на ноги. Обнаружив только что постиранные вещи разбросанными на грязном полу, бабка принялась кричать на парня, кроя его последними словами, и даже отважилась пнуть басурмана ногой. Неизвестный, не реагируя на истошные вопли и брань, сдернул с гвоздя веревку, на которой сушилось злополучное белье, скомкал ее, сунул за пазуху и был таков. Правда, взамен украденной веревки вор оставил рюкзак, набитый патронами, на которые можно было купить столько веревок, что хватило бы раз пять обмотать всю Боровицкую по периметру, но об этом Клавдия Никитична тактично умолчала. Получалось, что особых претензий она иметь не могла, а распалялась лишь по привычке.
— По нашей станции разгуливают психи! Он опасен и, может быть, даже вооружен. Вы обязаны его поймать и обезвредить! — завершила рассказ настырная старуха.
Затем, убедившись, что служитель закона записал все верно, она посоветовала, как проще изловить наглеца и на какой длины кол насадить. Клавдия Никитична еще долго бы говорила, но патрульный бесцеремонно захлопнул планшет, пообещал разобраться и отправился по своим делам, обалдело качая головой.

* * *

Ритм сердцебиения почти вошел в норму, и в висках пульсировало уже гораздо слабее. Легкий ветерок обдувал лицо Зорина. Он стоял в темноте, одной рукой нащупав ребро тюбинга. Туннель… Но где? Где именно? Юноша не знал ответа на этот вопрос. Последнее, что вспоминалось — как, ударив брата, он выбежал на платформу Библиотеки… Но где он ходил потом? И какой, вообще, сегодня день?
— Как я сюда добрался? — слова, отразившись от стен, прозвучали глухо.
К счастью, динамо-фонарик обнаружился на своем месте, во внутреннем кармане куртки. Повращав зарядную ручку пару минут, удалось добиться хотя и тусклого, но ровного свечения.
Одноколейный туннель выглядел самым обычным: сухой пыльный пол, тускло блестевшие рельсы, оборванные провода и криво висящие стойки ничем не отличались от всех прочих, виденных Кириллом в жизни.
«Может быть, недалеко станция. По-любому надо шагать вперед, туда, где сквозняком тянет. Хотя, какая разница?.. Можно вообще никуда не ходить. Все равно меня никто нигде не ждет…» — подумал Зорин, но все-таки двинулся дальше.
Чутье не обмануло, и через короткое время он понял, что туннель кончился.
— Эй? — прошептал Кирилл, оглядываясь и продолжая двигаться по путям вдоль платформы.
Станция, на которую он вышел, была тиха, темна и безжизненна. Вверху, на стене, облицованной светло-бежевым мрамором, виднелись буквы, отливавшие серым металлом: А-К-Н-Я-Л-О-П.
— По-лян-ка, — по слогам прочитал Кирилл прерывающимся голосом. — Полянка…
«Всеми нелюбимая… всеми обсуждаемая… самая непонятная из всех станций метро. Вот и подходящее место, чтобы…» — однако он не додумал окончания фразы, а, подтянувшись, закинул на платформу колено и забрался сам.
Зорин не увидел и следа от палаток, костров и вообще какого-либо присутствия человека… Казалось, станция была необитаемой изначально. Юноша по привычке прислонился к колонне, чтобы не оставлять спину незащищенной. Несмотря на очевидное безлюдье, он чувствовал пробегающую по телу дрожь тревоги; как будто станция, молчаливая или не хотящая говорить, все-таки наблюдала за незваным посетителем сквозь полуприкрытые веки.
Открывшееся пространство казалось бесконечно огромным. И оно было пустым, но не той пустотой неизвестной опасности, которой угрожали перегоны и сбойки или забытые служебные туннели и коридоры, по которым Кириллу довелось блуждать не так давно. Нет, здесь в самом воздухе ощущалось что-то презрительно-равнодушное к человеку…
— Ну, и где видения-откровения?! — громко проговорил молодой коммунист, чтобы подбодрить себя. — Где галлюцинации? Где монстры-привидения? Тут только пыль. Так я и думал. Враки все… россказни…
Ему было не впервой оказываться одному в незнакомом месте, и раньше страх никогда не брал верх над внутренней уверенностью. Но на Красной ветке туннели были слишком короткими и достаточно хорошо охранялись, чтобы почувствовать себя полностью отрезанным от людей. А тут юноша всерьез ощутил изначальное одиночество.
В груди неприятно защемило, непомерная тяжесть, давящая изнутри на самое сердце, охватила Зорина. Сам он, как будто, не менялся, а вот внутренности… внутренности сжимались. Они съеживались в плотный, тугой комок, как будто некая сторонняя сила хотела превратить саму сущность Кирилла в каплю — маленькую, незаметную для глаза. А потом и вовсе заставить ее исчезнуть, оставив телесную оболочку, которая уже была и без того опустошена изменой и предательством.
В горле запершило, и Кирилл попробовал прокашляться, но это не помогло — ком стал еще больше, перекрывая всю гортань. Теперь даже сглатывать стало больно. Обида на всех и вся, а главное, на самого себя затопила парня.
«Как получилось, что я не смог сохранить самого дорогого? Как же так… Почему?! Что помешало быть счастливым? Отчего я не уберег счастья? — спросил себя юноша. — Раз не смог, значит, слаб… слаб духом… слаб телом… Значит, НЕ ДОСТОИН… Выживает сильнейший, это закон эволюции. Закон жизни. Если не обзавелся семьей, не дал потомства… Это называется слабое звено… слабое звено эволюции. Разве не так?»
Фонарик еле светил, но пальцы все медленней и неохотней нажимали на рычажок, пока тусклая искорка света не затерялась окончательно. Впрочем, Зорина давно перестало волновать отсутствие света. Его больше вообще ничего  не волновало. Разве что это?
Выпустив фонарик, левая рука, потянувшись к отвороту куртки, нащупала на груди какой-то неровный, плотный комок, который натягивал ткань. «Сердце выскочило… Не выдержало… — проскочила идиотская мысль. — А почему тогда крови нет?».
Механическими движениями Зорин достал из-за пазухи спутанный моток веревки, неведомым образом попавший туда.
Кирилл присел возле колонны и принялся распутывать веревку, привычно сматывая ее на локоть. Закончив, он некоторое время сидел, широко расставив ноги и крутя конец веревки между пальцев. Потом зачем-то пролез в накладной карман брюк и вытащил небольшой прямоугольный брусок.
Мыло. Мыло, купленное, казалось, сто лет назад на бесконечно далекой отсюда Ганзе.
Мыло и веревка.
«Вот для чего, оказывается, ты мне нужен, „йеловый арамат“…» — проползла вялая мысль, как будто принадлежавшая кому-то постороннему.

Сначала руки не слушались, мыло то и дело выскальзывало, падало на пол, но всякий раз, вытерев рукавом лоб и глаза, Кирилл нашаривал маленький брусочек и продолжал начатое, а вскоре дело пошло быстро. Это занятие очень хорошо отвлекало, глушило боль, отодвигало переживания. Обрывки прежних болезненных мыслей все еще толпились на задворках сознания, пытаясь уколоть ядовитыми жальцами, но юноша, погруженный в работу, уже не замечал их присутствия.
«Но Иришка!.. как она могла?..»
«Да какая она тебе „Иришка“?  — глумливо откликнулся внутренний голос. — Очнись! Она же Лыкова! Лы-ко-ва! Предатель и дочь предателя! Это у них в крови… Да и Сомов ничуть не лучше! Пол-литик!» 
Последнее слово прозвучало, как ругательство.
«Да, брат говорил все верно. Отбить женщину у товарища… да что там, товарища… у спасителя своего… освободителя… Э-эх… А еще вождь… глава Партии… пример для подражания…»
«Собака он, а не пример!  — охотно согласился внутренний голос. — Не товарищ Сомов, а товарищ Сукин! И все они такие: Белобородько, Коллонтаев, Москвин… Не дождетесь вы, товарищи, нашего рапорта… Долго ждать будете, гадать да оглядываться… Может, хоть поиски организуете?» 
Ненужный уже обмылок выпал из руки и остался валяться на пыльном полу. Зорин пошарил вокруг и нащупал фонарь: предстояло оглядеться и найти место, где можно было бы приладить веревку.
Вверху, вдоль всей станции, пробегая мимо колонн, тянулась длинная балка, облицованная мрамором. Кирилл несколько раз подпрыгнул, пытаясь забросить на нее веревку, но после нескольких неудачных попыток решил поискать счастья в другом месте.
Хотя средний неф ничем загроможден не был и вроде бы плиты пола нигде не провалились, однако какая-то сила подтолкнула юношу пойти по боковой платформе. Он перебегал от колонны к колонне, прислушиваясь до звона в ушах, но единственным звуком было эхо его собственных шагов. Когда же он добрался до торца станции, то замер в недоумении. В стене, облицованной все тем же светло-бежевым мрамором, в углублении, являвшем собой огромный темный круг, парили две гигантские, держащиеся за руки фигуры. Их головы терялись в вышине, поэтому лиц в тусклом свете фонарика разглядеть не удавалось, но все-таки было понятно, что это мужчина и женщина и что у мужчины на плече сидит ребенок.
Зорин даже хмыкнул, когда представил себе, что можно перекинуть веревку через поднятую руку женщины. Забытая всеми композиция, изваянная неизвестным скульптором, очень подходяще символизировала разбившуюся мечту его жизни. Ведь это он мог встать когда-нибудь точно так же, держа за руку любимую, а на плечо посадить своего сына…
«Но, как видно, не судьба, — окатила горечью незваная мысль. — От Ирины детей никогда уже не будет, а надеяться встретить другую… как сказал брат — все они одинаковы, предательски продажны… Да и что за глупость, висеть тут, у всех на виду?»
«И верно, зрелище будет не из красивых!» 
Кирилл не понял: услышал ли он голос наяву или разговаривал сам с собой, да и не нашелся, что ответить на подначку, поэтому просто проигнорировал ее. Так и не найдя подходящего места на станции, он спрыгнул с платформы и вскоре обнаружил дверь в какую-то подсобку.
Внутри было душновато, но без затхлости. Дотронувшись до стены, рука юноши нащупала какую-то выступающую коробочку. Раздался щелчок, и в следующий миг ослепительная вспышка заставила Зорина зажмуриться: свет больно резанул по отвыкшим глазам.
— Вот это да-а… — протянул Кирилл, отнимая пальцы от выключателя. — На заброшенной, необитаемой Полянке, оказывается, есть электричество! Интересно…
Зорин чуть разлепил ресницы и, прикрываясь козырьком левой ладони, рассмотрел комнатку. Небольшая, может быть, три на четыре метра, со стенами, выкрашенными в мрачный серо-синий цвет, и с единственной дверью, в которую он и вошел. В дальнем углу стоял металлический табурет. «Вот только веревку тут прикрепить совершенно не к чему. А впрочем…»
Вдоль стены под самым потолком тянулась ржавая труба и, загибаясь, пересекала потолок, переходя на противоположную стену. А главное — между нею и потолком оставался вполне достаточный зазор.
— Кто ищет, тот всегда найдет… — зло произнес Кирилл слова веселой песенки.
Пододвинув табурет, он взгромоздился на него. С третьей попытки перекинул конец веревки через трубу, закрепил скользящим узлом, которому когда-то научил его брат, пару раз дернул для проверки — держится! — и расправил петлю.
— Ладно, молодожены, — юноша вздохнул, прошелся еще раз ладонью по глазам и облокотился на стену. — Будьте счастливы. Пусть хотя бы в вашей жизни не будет предательства и лжи. Пускай на вашем пути встречается меньше таких камешков, как я. Может, тогда и зла, источаемого вами, поменьше будет…
Он постоял, переминаясь с ноги на ногу, а затем спустился, прикрыл дверь в каморку и вернулся назад. Восстановив равновесие на шатающемся табурете, Зорин, вздохнув, вскинул глаза на качающуюся петлю и накинул ее на шею. Колени у него тряслись, а пальцы дрожали.
«Как непривычно, даже страшно… Господи… — думал юноша, держась за скользкие конопляные волокна. — Хотя какой уж тут „господи“? Я же атеист, в бога не верю! Да и он в меня, наверное, тоже… — Зорин ухмыльнулся избитой шутке и нахмурился. — Смогу ли я? Смогу ли вот так, добровольно, расстаться с жизнью? Будет ли кто-нибудь… Будет ли Ирка тосковать обо мне? Будет ли переживать… не спать ночами, плакать? А брат? Зря я его ударил… И прощения уже не попросишь…»
В висках запульсировало. Синий цвет до странного уменьшал размеры комнатки. Кириллу стало трудно дышать. На минуту даже показалось, что стены надвигаются на него. Того и гляди раздавят, размолотят, сожрут…
— Не-е-ет! — закричал Зорин и схватился за голову. — Это все неправда! Это все кажется!
Стены остановились.
«Может, я схожу с ума?! — глаза Кирилла вдруг широко раскрылись и выпучились. — А может, я давно живу в ненастоящем мире? Что это? Кто я? Чего здесь делаю? Зачем?»
Зорин принялся изо всех сил хлопать себя по щекам.
— Ну всё, всё, всё, надо успокоиться! — приговаривал он. — Взять себя в руки! Тряпка! Меньше слов — больше дела, солдат! ВСЁ-Ё-Ё!!! Пора прекращать этот цирк… Решил, так сделай!
Кирилл зажмурился и отпустил пальцы. Руки повисли, как плети, а тело не отпускала нервная дрожь. На ладонях выступил ледяной пот, и нога передвинулась на самый край табурета.
— Р-Р… РАЗ!.. — тяжело выдохнул самоубийца.
Воздух подсобки внезапно наполнился звуком, как будто скрипели сотни несмазанных петель на медленно отворяющихся дверях.
«Вот, блин! В самый ответственный момент! — пронеслось в голове Кирилла. — Только настроился, и на тебе! Сквозняк, наверное… Может, оно и к лучшему: найдут быстрее. Хотя, какая мне теперь разница?..»
Все так же не открывая глаз, Зорин поправил на горле веревку и нащупал ногой край табурета.
— ДВА!..

Нулевая глава
МЕРТВАЯ ТИШИНА

Мы — словно книги на полке Бога —
Непритязательный самиздат.
(Одних в раю замусолить могут,
А этих черти забудут сдать.)

Но, хоть и книги, молчать не в силах:
Превозмогая обложки гнет,
Друг другу шепчем, где нас носило,
В какой попали мы переплет.

И, раскрывая страницы-души,
Читая, что в нас вписал Творец,
Хотим порядок вещей нарушить,
Ведь в каждой книге — плохой конец.

Но что выдумывать да кумекать,
Когда все тленьем поражены?

И тут приходит Библиотекарь
И мертвой требует тишины…

Рывок — и насквозь проржавевшая труба, не выдержав веса тела, с гулким хрустом лопнула, развалившись на несколько кусков. Опрокинутый табурет при падении крутнулся и отскочил, не дав Кириллу спрыгнуть и удержаться на ногах. Спина в области копчика отозвалась резкой тупой болью. Потолок закачался, словно маятник. Яркие мерцающие блестки, устилавшие собой все, так и норовили осыпаться прямо в глаза. Нос наполнил мерзкий запах сырого бетона, кончики пальцев неприятно защипало. Сердце будто спятило и теперь гоняло кровь на форсаже. В ушах стоял гул. Виски пульсировали так, что, казалось, вот-вот — и они проломят голову. Внезапно подступившие к горлу рвотные позывы окончательно сбили дыхание, и юноша завалился на бок. Левое ухо и щека потонули в пыльных клубках, которые, словно живая растительность, зашевелились на полу, а ноздри защекотали серые свалявшиеся клочки. Приземление состоялось.
Синий угол, стена и неприбранный пол постепенно перестали кружиться пред глазами, уравновесились, и тошнотворная канитель чуть заглохла. Пролежав, казалось бы, целую вечность, Зорин смог повернуться на спину.
«Оборвалась!» — первое, что пришло в голову, но веревка оказалась цела.
Кирилл приподнялся, однако ноги были словно чужие.
«Хотел повеситься, а стал инвалидом…»
Быстро нащупав петлю, пальцы освободили горло. Скользкая изгибистая поверхность веревки тихо прошуршала по выцветшему кителю и легла где-то справа. Зорин попытался встать. Ноги отозвались сильным зудом и судорогой.
Не в состоянии терпеть боль в ступнях, Кирилл опрокинулся обратно, ощутимо саданувшись затылком об пол. Россыпь искр вспыхнула перед глазами и тут же растворилась в сероватой штукатурке потолка.
— Кто я теперь? — губы юноши едва шевелились, но голос громко отдавался в ушах. — Зачем я сюда пришел?
Словно ненужный мусор, припорошенный пылью, как прошлогодним снегом, он лежал на грязном полу, прикрыв глаза.
«Вот куда тебя привела глупая страсть детства…»  — шептало внутреннее «я».
Когда-то, несколько недель, дней или даже часов назад, такие слова взорвали бы Зорина, заставили бы огрызаться. Теперь же взгляд Кирилла был чист и безмятежен. Ни тени былой эмоциональности на лице, ни волнения в груди, ни упрямой складки, пересекавшей лоб… Лицо юноши было спокойно. Посмотри сейчас на Зорина кто-нибудь со стороны, решил бы, что парень мертв — так отрешен был неудачливый самоубийца в этот момент.
Память Кирилла, выхватывая отдельные сцены, разворачивала перед ним банальную историю влюбленного юноши, свежеиспеченного коммуниста, слепо верящего любому слову «друга», «любимой», «Партии», а потом обманутого, преданного и забытого всеми. Он наблюдал за жизнью этого наивного человека, но не чувствовал с ним ни малейшего родства, наоборот, комментировал события почти с улыбкой.
«Неотвратимо наступающее счастье… — интересно, если бы кто-то сказал тебе, чем все кончится, ты все равно помчался бы в тюрьму?.. Отец умер за Красносельскую, но ведь убившие его ганзейцы тоже были уверены, что честно выполняли свою задачу, совершали подвиг во имя блага своих станций… Обман и предательство Ирины, — а кто бы захотел умирать за грехи сбежавшего папаши?.. Подлость Сомова — конечно, волей-неволей будешь проявлять дружелюбность к тому, кто только что спас тебя от смерти… Как это все напоминает разные варианты игры, — только вот правила в ней одни и те же: добейся собственного благополучия любой ценой…»
Ничего. Последняя картинка памяти прошла стороной.
Кирилл не хотел думать о Сомове, он не желал слышать про Ирину. Ему было плевать. Глаза закрылись.
Лампа над дверью на секунду погасла и снова зажглась. Моргнув еще пару раз, плафон сдавленно свистнул и взорвался с негромким хлопком, хищно плюнув под веки слепящую свору фотонов. Комната утонула во тьме.
Сквозняк уже не тянул свою едва слышную песню, петли не вторили его заунывным куплетам, дверь замерла, будто в киселе. Пыльная, синяя бытовка с телом лежащего человека затерялась во множестве прорытых когда-то коридоров Московского метрополитена…

* * *

Чернота расступилась, рельсы обозначились двумя сероватыми полосами, да и шпалы стали чуть более различимы. Кирилл упрямо шел по совершенно пустому тоннелю в сторону Боровицкой. Мало кто направлялся в столицу подземного государства в такую рань, поэтому только неровные шаги юноши разгоняли глушащую все звуки тишину.
Он появился на заставе в час пересменки, как раз в то время, когда ночной караул сдавал оружие и территорию вновь заступающим. Гражданского населения на платформе не было видно вовсе. На блокпосту царила, как показалось Зорину, сущая неразбериха. Кшатрии с озабоченным видом носились взад-вперед, не обращая ни малейшего внимания на подошедшего.
— Документы! — окрик сбоку раздался так неожиданно, что юноша вздрогнул.
Он только теперь обратил внимание, что из узкого коридора, перегороженного решеткой, на него кто-то смотрит. В очерченном мелом квадрате, «на тумбочке», рядом с телефонным аппаратом в тюбинговой нише, стоял совсем еще молоденький солдатик. Впрочем, лычки на его погонах означали сержантское звание, но Кирилл все равно не разбирался в знаках различия, принятых в Полисе. Однако то, что кшатрий торчал на посту, в то время как остальная смена сдавала территорию, говорило само за себя: по армейским меркам служивый был пока «духом» и в караул заступил, чтоб быть «на подхвате».
Поняв это, Кирилл хотел пройти мимо, ничего не говоря, но кшатрий сорвался с места и, уцепившись за рукав юноши, повторил свое требование.
«Совсем зеленый», — подумал Зорин, привычным жестом потянувшись к плечу, чтобы снять рюкзак, и, оторопев, понял, что рюкзака-то и нет. И где он мог потеряться, оставалось только гадать.
— Нет документов… с собой… — проговорил Кирилл, медленно отрывая от рукава тонкие, но цепкие пальцы. — Меня брат ждет… он местный. Пропусти!
— Фамилия и место работы брата! — не уступал салага.
— Да пусти ты, чего вцепился? — юноша все еще не мог прийти в себя.
Кисти сержанта разжались, но с пути он не ушел, а напротив, заступив Зорину дорогу, потянул из кобуры пистолет.
Оружие Зорин заметил только сейчас. Дело принимало нешуточный оборот. «Та-а-к, и кто такому припадочному „ТТ“ доверил?..»
— Сталкера Зорина позови, — тихо сказал Кирилл, делая шаг назад.
— Имя!
— А то среди ваших сталкеров Зориных пруд пруди, — покачал головой коммунист, но все же добавил: — Павел.
— Па-авел Зо-орин, на вы-ыход! — прокричал срывающимся голоском сержант в сторону станции.
Из ближайшей подсобки высунулось чье-то раздраженное лицо.
— Эй, ты дурак, что ли?! — послышался недовольный голос. — Чего орешь?
По всей видимости, это был старшина караула.
— Так вон… — смутился сержантик, указывая на Кирилла. — Говорит, что ждут его у сталкеров…
— Документы есть? — недослушав, бросил старшина.
Юноша помотал головой и чуть развел руки в стороны.
— Павел Зорин, говоришь? Проверим, — кшатрий скептически оглядел странного посетителя, весьма сомневаясь, что такое помятое, извозюканное в грязи чучело может иметь родственников, да еще среди сталкеров.
В подсобке забасили мужские голоса. Через минуту из двери выбежал бравый молодец и быстрыми шагами устремился в сторону платформы.

— Кирюха! — Павел издали узнал фигуру брата, и лицо его озарила радостная улыбка. — Наконец-то! Я уж обыскался тебя!
Но когда он подошел ближе, улыбка исчезла, уступив место нешуточной тревоге.
— Да ты едва на ногах держишься! Что случилось? Где твой рюкзак? — спросил сталкер, с изумлением разглядывая юношу, с ног до головы перемазанного в серой пыли. Брат стоял, слегка покачиваясь, и сжимал правой рукой заткнутую за пояс арматурину… то есть, нет, даже не арматурину, а просто кусок изрядно тронутой коррозией трубы с неровным, острым краем. — Ладно, ладно, после расскажешь.

* * *

— Итак, разминка, — голос Павла сделался очень серьезным. — Никогда не начинай тренировку без разминки. Очень просто получить травму коленного сустава, не разогревшись. Некоторые сорвиголовы, бывает, пренебрегают, но такие либо не возвращаются, либо выходят из лазарета на костылях… Так что, братишка, легкий бег. Сначала в одну сторону, потом в другую.
Павел согнул руки в локтях и начал очерчивать круг по раздевалке перед комнатой, забитой всевозможными тренировочными снарядами для раскачки мускулатуры. В последнее время Зорины проводили здесь едва ли не больше времени, чем в своем жилище.
— И сколько так бегать? — спросил Кирилл.
— Минут восемь-десять. Затем наклоны, приседания, растяжка.
Когда Кирилл выполнил разминку, Павел объявил:
— А теперь переходим непосредственно к тренировке. Пойдем со мной.
Зорины вышли из раздевалки, подошли к краю платформы, синхронно спрыгнули и углубились в один из туннелей.
— Тренировки обычно проходят здесь. Нужна длинная дистанция, туннель для этого подходит больше всего. Итак, «ускорения с отжимами». Задача: пробежать десять метров как можно быстрее, потом упасть на пол и отжаться пять раз. Затем низкий старт еще на десять метров и снова — упор лежа, и пять раз отжаться. Повторить десять раз. Дистанция всего сто метров.
Расставив вешки на заданном расстоянии, Павел включил секундомер.
— Пошел! — скомандовал старший брат, превратившийся в безжалостного наставника, и Кирилл бросился в зев туннеля.
День за днем тренировки становились все более долгими и изматывающими, но юноша преодолевал усталость и слабость без единой жалобы или вздоха, и в этом ему помогало то отстраненное спокойствие, которое он приобрел, лежа на полу в пыльной синей подсобке. Он окреп, раздался в плечах, походка стала уверенной, а взгляд, которым он смотрел на мир, — бесстрастным. Зорин уже ничем не походил на того смешного желторотика, каким прибыл на Ганзу.
Иногда они пересекались с другими парами сталкеров или даже с группами в пять-шесть человек, и тогда выполняли небольшое командное упражнение, в простонародье называемое «змейка-чехарда». Первый сталкер, пробежав пару метров, застывал. Следующий обегал его, чтобы через два метра тоже остановиться, и так далее, по синусоиде. Задача состояла в том, чтобы, сохраняя видимость полной неподвижности, незаметно сделать подножку бегущему.
На этих совместных занятиях юноша убеждался, что отнюдь не уступает в подготовке не только новичкам, как он сам, но даже некоторым опытным бойцам, а кое в чем может дать им фору. Но той радости, которая обязательно захлестнула бы его при таких открытиях раньше, во времена жизни на Красной ветке, он уже не испытывал.

— Теперь «выпрыгивания». Садись на корточки, прыгай и старайся во время прыжка достать коленями до солнечного сплетения. Вообще тренированный сталкер должен делать двадцать пять таких прыжков, но тебе пока скидка — десять раз. Вперед!
Кирилл попытался изобразить данный кульбит и чуть было не зарылся носом шпалы.

— Вот ты все братца учишь, учишь, все гоняешь бедолагу, — сказал однажды незнакомый сталкер, понаблюдав за упражнениями. — А сам-то ты это лучше делаешь?
Павел лишь снисходительно посмотрел на говорившего.
— Наставник не обязан быть лучшим из лучших. Он обязан следить за регламентом тренировки, за тем, чтобы был выполнен весь комплекс упражнений в полном объеме, без халявности или прогулов.

* * *

— А эта фиговина тебе зачем? — спросил Павел с явным сарказмом, указывая на обломок трубы, заткнутый за ремень брата. — Ты с ней, кажется, даже в бане не расстаешься?
— Пускай будет, — сказал Кирилл невозмутимо. — Если хочешь, считай ее моим талисманом. Да и мало ли…
— Вот, возьми лучше, — Зорин-старший протянул юноше металлический цилиндр болотного цвета.
— Что это?
— Как что? — Павел поднес руку чуть ближе к глазам. — Граната. Эта малышка тебе куда больше, чем ржавая труба, может пригодиться. Держи!
Кирилл взял, покрутил гранату в руках и вспомнил, как недолюбливал и даже боялся этого оружия. Раньше, на Красной ветке, юноше чудилось какое-то демоническое веяние от невзрачных цилиндриков. Само понимание, само ощущение того, что он держит СМЕРТЬ… свою или чужую, вот так просто, в руке, не то что пугало юношу, но подводило к черте, за которой начинался первобытный ужас. Он чувствовал, что в любой момент притаившаяся гибель может вырваться из-под своего металлического панциря и искалечить или убить… УБИТЬ! Быстро… без боли… без страха… Боль и страх придут потом…
Что там происходит внутри?! Может быть, все нормально и тротил спит… А вдруг граната испорчена? Вдруг это БРАКОВАННАЯ СМЕРТЬ? Вот держишь ты ее… кольцо на месте, все хорошо, и это известно. Ты не волнуешься… а чего волноваться, все же правильно… чека в лепестке, взрыва не произойдет… а тут — РАЗ! Что-то не так, что-то сломалось, упало, завело механизм, невидимые шестеренки завращались, молоточки затюкали, отсчитывая последние секунды — жизни, любви, надежд… А об этом не знаешь, ведь человеческий слух так несовершенен… Просто сидишь и думаешь, что все хорошо. В момент взрыва даже не успеешь испугаться, даже не сумеешь понять, что тебя разорвало…
Но так было прежде. Сейчас же Кирилл лишь взвесил гранату на ладони и… покачав головой, вернул брату.
— Спасибо, Паш, но мне с моей трубой как-то спокойнее…
Трехметровый тамбур между внутренней дверью и внешним гермозатвором на Боровицкой здорово напоминал шлюзовую камеру космического корабля. В тяжелом защитном комбинезоне и противогазе Кирилл чувствовал себя космонавтом перед выходом в открытый космос. Все было точно как в детских фантазиях, порожденных фантастическими книжками, почти целиком состоявших из одних картинок. Мать именовала их странным словом «макулатура», и только здесь, в Полисе, от одного из продавцов Зорин узнал, что до войны такие книжки назывались «комиксы». Юноша поправил на голове тяжелый шлем и в очередной раз ощупал маску с широким обзорным стеклом. Такие противогазы были гораздо удобнее тех резиновых намордников с хоботами, какими пользовались сталкеры на родной станции.
Павел стоял напротив в таком же черном комбинезоне с защитными пластинами, шлеме и с диковинным автоматом, обвешанным приспособлениями различного назначения. За месяц усиленных тренировок к тактическому фонарю Кирилл привык быстро, а вот лазерный целеуказатель и коллиматорный прицел до сих пор смущали и вызывали недоумение. Он даже немного опасался просто уронить навороченный автомат и ненароком сломать какую-нибудь электронную штуковину. С простым и привычным «АК-47» чувствовалось гораздо увереннее. А еще Кириллу с трудом верилось, что стоящий напротив сталкер — тот самый Пашка, с которым полдетства провели в тоннелях, охотясь на крыс. Брат заметил взгляд парня и рассмеялся:
— Эх, видел бы нас сейчас батя!
Противогаз превратил смех в сиплое карканье. В шлеме, комбинезоне и с автоматом, обвешанным электроникой, брат больше походил на фантастического солдата из тех же комиксов, а не на упрямого, разозленного юнца, каким запомнился при их последней встрече на Красносельской.
— До самого вестибюля двигаемся шаг в шаг. Не вздумай идти через турникеты — без ног останешься. И вообще никакой самодеятельности. Делай все то же, что и я, — за последний час Павел повторял эту инструкцию уже в третий или четвертый раз. — Когда я выйду наружу, задержись и прикрой вестибюль. Если все чисто, сразу идем направо. На улице фонарем пользуйся без фанатизма, чтобы не привлекать внимания, смотри под ноги. Не бойся, пока еще относительно светло. Помни про Кремль. Он будет слева, и одна башня торчит над домами. Так что осторожнее. Карту маршрута помнишь? Когда дойдем до Знаменки, ты прикрываешь, а я проверю ту арку, где мы будем ждать ребят. Там у нас вроде поста оборудовано. Если все нормально, заходишь следом, а я прикрою. Заметишь что-то подозрительное — не стреляй. Огонь открывать только в самом крайнем случае, если есть прямая и явная угроза жизни.
Кирилл в глубине души почувствовал дрожь напряжения, хотя задание, на которое они отправлялись с братом, было почти рутинным: поработать группой поддержки и встретить своих на возврате из сложной и опасной экспедиции. Последний месяц юноша настойчиво упрашивал взять его в серьезную вылазку. Павел поначалу всячески открещивался и требовал набрать необходимый уровень подготовки. Когда же учебный выход в окрестностях Боровицкой окончился кровавой стычкой с мутантами, в которой погиб стажер, напарник Кирилла, а будущий сталкер продолжал с прежней настойчивостью требовать боевых выходов, наконец сдался.
— Ну, с богом! — произнес Павел.
Братья сняли оружие с предохранителей и почти синхронно передернули затворы автоматов. Затем старший дернул рубильник на стене. Железный занавес гермозатвора медленно пополз вверх.
Подъем не занял много времени. Перед Кириллом открывались пугающе кривые перспективы московских улиц. Казалось, что чернеющие груды железобетонных коробок свалены, разломаны и разбросаны кое-как внезапно разозлившимся слабоумным великаном. Сизый, словно заболоченный небосвод без единой звезды, будто сотрясаемый уходящими шагами все того же гиганта, осыпался колючей треугольной крупой. Белый саван уже в который раз покрывал мертвые останки столицы.
Юноша замер, ему стало не по себе. Совсем не хотелось идти в этот холодный и неуютный мир. А город, удивленно моргая ржавыми ресницами арматуры вокруг глаз-окон, враждебно молчал. Москве было все равно, превратится ли Зорин в нового микроба на ее теле или же останется одиноким эритроцитом в земляной толще под асфальтовой шкурой. Завывание ветра и едва слышный шорох снежинок по кевлару бронежилета были единственными звуками, которые доносились сквозь противогаз с кладбища людской цивилизации.
Кирилла охватило сильнейшее желание обернуться, но в памяти вовремя всплыло предупреждение, которое старший брат постоянно повторял, как мантру: «Не смотреть на Кремль!» Верно сказано: если что-то запрещено, сразу же неодолимо тянет это сделать! После нескольких секунд внутренних колебаний, юноша почти полностью контролировал себя и удерживался на краю искушения. Легкий толчок в плечо вывел его из транса.
— А ты молодец! Я в первый раз не удержался, глянул, — просипел Павел через фильтр противогаза. — Очнулся уже в лазарете. Как ребята рассказали, с такой скоростью чесал, что едва догнали! Да и то вдвоем удержать не смогли. Пришлось прикладом по макушке приложить.
Кирилл поежился. Оборачиваться как-то сразу расхотелось.
Старший пошел впереди, младший двинулся следом, выдерживая дистанцию в десяток метров и стараясь не смотреть вверх. Ему все еще становилось не по себе под бескрайним небом и, конечно, трудно было забыть, как выворачивался желудок при первом выходе на поверхность.
Под ногами звонко хрустел снег. Кирилл не удержался и зачерпнул горсть белого порошка. Снежинки легко посыпались между пальцами перчатки. Юноша сжал кулак, прислушиваясь к хрусту. Он никак не мог привыкнуть к этой странной субстанции. В голове вообще не укладывалось, как вода может вдруг неожиданно стать твердой. Наверное, Пашка, как в детстве, просто пошутил над младшим братом…

Они уже повернули на Знаменку, и до цели оставалось всего ничего, когда до братьев с неба донесся вопль, от которого волоски на шее Кирилла встали дыбом.
— Вот этим на глаза лучше вообще не попадаться! — мрачно произнес Павел. — Паршиво получается: даже если успеем добежать до конца улицы, тварь нас выследит и будет сторожить на ближайшей крыше, пока из подворотни носа не высунем. Нам-то что, но как ребята пройдут? У них же, может, «сотый» груз с собой, не дай бог, конечно… Ладно, придется пересидеть в одном местечке, хотя идти туда мне ох как не хочется! Да, видать, делать нечего…
Прижимаясь к стене, напарники двинулись вдоль неплохо сохранившегося дома к двери, над которой небольшим полукруглым выступом нависал застекленный эркер, не тронутый копотью пожарищ.
Братья налегли на одну из створок. Дверь нехотя подалась вперед, и скрип ржавых петель разнесся, казалось, на километры.
«Наверное, теперь каждый обитатель здешних мест знает, что пожаловали гости!» — с досадой подумал Кирилл.
— Жди! — скомандовал Павел, затем поправил прибор ночного видения на шлеме и проскользнул в черный проем.
Кирилл подобрался, приготовившись кинуться на помощь брату. Учитывая скрежет, с которым открылась дверь, он был почти уверен, что в следующее мгновение из темноты послышатся выстрелы. Однако прошла секунда, затем вторая, третья, и ничего не происходило.
— Чисто. Заходи, — наконец донеслось из темноты.
Юноша протиснулся в щель между створками и очутился в небольшом застекленном предбаннике. Эта выгородка, очевидно, служила когда-то местом для проверки документов у входящих, а также не пропускала холодный воздух напрямую в здание. Окна эркера едва цедили свет, дающий слабую возможность рассмотреть длинный вестибюль. По левой стороне тянулся гардероб с остатками вешалок, вырванных чьими-то руками из плиточного пола и наваленных безобразными кучами, а лестница из белого мрамора, ведущая на второй этаж, располагалась у правой стены. Ее основание украшали две фигуры пухлых младенцев со светильниками в руках, отлитые из потемневшего от времени металла.
— Где это мы? — прошептал Кирилл озираясь.
— В библиотеке, — ответил Павел и, не удержавшись, прыснул, глядя на ошеломленное лицо брата. — Да не ссы, не в той, не в Великой… Тут знаешь сколько библиотек-то разных? Куча! На каждом шагу, можно сказать. Так что все не так страшно, как может показаться. Давай, присядь пока, пускай все успокоится, а там решим, тут ли оставаться или внутрь зайти. Уж коль скоро мы сюда завернули, хотелось бы хоть по паре книжек каких перед уходом взять…
— А они  сюда не придут? — прошептал Кирилл, не называя имен, потому что уже хорошо знал это суеверное правило сталкеров: названия мутантов можно произносить только на станции, в безопасности метро, отгородившись от враждебного мира гермой.
— Не было еще случая, чтобы прямо здесь встречали. Но если что, помни: смотреть в глаза и спиной не поворачиваться, — ответил брат вполголоса. — Они  ведь громких звуков не любят. Поэтому ведем себя тихо, и все будет нормуль. Да потом их  тут не так и много. Надеюсь, вообще ни одного не встретим. Давай, ты за верхним сектором следи, а я за низом буду наблюдать.
Кирилл молча кивнул. На самом деле ему было очень любопытно хотя бы мельком увидеть одного из обитателей библиотек, о которых ходило столько зловещих легенд. Зорин присел на одно колено и с любопытством стал вглядываться в глубину площадки второго этажа.
На ступеньках во множестве лежали сухие, свернувшиеся в хрупкие трубочки листья: сразу видно, что тут давно не ступала ничья нога. Высокий потолок, щедро украшенный лепниной, был местами покрыт пятнами зеленой плесени, но все равно очень красив.
— Кажется, тут кроме нас никого…
— Молись, чтоб так и было, — отозвался Павел. — Они  знаешь иной раз что вытворяют? Как-то раз один из наших ребят затаился в хранилище, чтобы переждать день. Вдруг смотрит, неспешно и совершенно бесшумно идут вниз… не меньше десятка. Мужик уже с жизнью попрощался, думал, это по его душу, но нет, они  мимо прошли, а потом каждый взял по книге — кто справочник, кто стопку журналов, расселись кружком и принялись страницы перелистывать.
Кирилл слабо охнул, вдруг ясно представив себе диковинное зрелище, и даже почти услышал, как в мертвой тишине шелестят страницы, которые с механической четкостью переворачивают сгорбленные серые фигуры, словно олицетворяя поговорку о тяжком грузе знаний.
— И что с ним потом стало? — одними губами спросил юноша.
— Уцелел, можно сказать, чудом. Только с выходами на поверхность завязал, а вскоре и вовсе к каким-то сектантам подался. Вроде как уверовал…
Через некоторое время Павел похлопал брата по щитку наплечника и произнес:
— Что ж, кажется, нас приняли спокойно. Теперь можно и дух перевести, но сначала надо за вход заплатить.
Кирилл недоуменно поднял брови, поворачивая голову в направлении, указанном старшим. Позади, возле входной двери, привалившись к стене, сидел на полу сталкер, вооруженный таким же автоматом и облаченный в такой же защитный комбинезон, какие были у братьев. Юноша вздрогнул. Сталкер, казалось, смотрел в пустой коридор, не шевелился и вообще никак не реагировал на появление гостей. Павел включил фонарь под цевьем автомата, и Кирилл понял, что сидящий на полу давно мертв. Под прозрачной маской противогаза виднелась потрескавшаяся кожа, а глаза высохли и провалились. Видимых повреждений на теле не было, как будто человек просто сел у двери, терпеливо ожидая свою смерть. А может, охраняя выход, чтобы жуткие обитатели библиотеки не выбрались наружу…
— Отчего он умер? — едва слышно спросил Кирилл.
— Никто не знает. Кроме него самого, разумеется. Это Женька Угрюмов. Хотя теперь его называют Сторож, — пояснил брат. Затем отсоединил магазин своего автомата, выщелкнул из него два патрона и положил в карман на груди мертвеца.
— Зачем?
— Чтоб потом выйти отсюда, — без капли иронии ответил Павел. — Между прочем, я тут отнюдь не впервые. И каждый раз эти двери приходится открывать заново. А если каждый раз приходится толкать эту чертову створку, значит, какой отсюда вывод?
— Какой? — завороженно переспросил Кирилл, кажется, уже догадываясь об ответе. Павел это почувствовал и улыбнулся самым краешком губ.
— Все верно, братишка. Значит, кто-то ее закрывает. И кто это делает, неизвестно. По слухам, Женька, уходя откуда-нибудь, обязательно закрывал за собой дверь, если мог. То ли шиза у него была такая, то ли примета, а может, просто аккуратистом был. Вот и в этой библиотеке так же. Раз закрыл, другой. А в третий раз пропал. Ребята, которые с ним были, рассказывали, что Угрюмов первым шел, вдруг — ап! — и все. Сгинул. Пробовали, конечно, искать, но ничего не нашли. Через четыре дня следующая группа обнаружила его уже вот здесь, у двери. Мертвым. Ну, они подумали-подумали, да и не стали тело трогать. Теперь Женька вроде как хранитель входа. И самое странное, что он тут уже полтора года сидит, а ни одна тварь труп так и не тронула… Уж кто впервые додумался патроны ему оставлять и почему — этого не ведаю. Но поговаривают, что с тех пор так и повелось: если не будешь жмотничать, то целым и невредимым из библиотеки выйдешь, а попробуешь Сторожа «кинуть» — ничего не оставить или гильзу стреляную положить — тут тебе и…
В этот момент раздались негромкие, но явственные звуки шагов. Братья замерли, обшаривая помещение лучами фонарей. Через какое-то время ватная тишина начала распадаться на десятки едва уловимых звуков: треск деревянных полок, гуляющий по коридорам сквозняк, смутные шорохи, завывание ветра, доносящееся с улицы через окна. Вдруг из глубины одного из проходов раздался протяжный скрип открывшейся двери. Сталкеры метнулись в разные стороны и укрылись за декоративные колонны. На пару секунд все затихло, но потом звуки стали громче и начали приближаться.
— Главный читальный зал. Чаще всего они  там появляются, — шепнул Павел, отступая к входной двери и подавая брату знак следовать за собой. — Похоже, надо уходить, да поживее.
Однако Кирилл уже заметил тень, мелькнувшую между двумя разломанными столами. Лучи фонарей пластали мрак, выхватывая разные части сгорбленных фигур библиотекарей. Одно из косматых существ скрылось в черном провале гардероба буквально в нескольких метрах от сталкеров, и тут же на этом месте возникли два других. Павел тоже заметил их. Знаком приказав младшему выбираться из здания, он застыл на месте, блокируя от тварей входную дверь.
Кирилл сам не понял, как оказался во влажном сумраке, окутавшем улицу. Мгновения растянулись в вечность. Казалось, что брат отсутствует непозволительно долго, хотя на самом деле прошло не больше минуты. Юноша не выдержал и, несмотря на приказ, двинулся к дверному проему. Стоять и ничего не делать было слишком страшно.
Он успел одолеть пару метров, прежде чем Павел возник из темноты. Сталкер шел спиной вперед, не оборачиваясь, выцеливая кого-то в черном провале. Следом за ним из темноты материализовалось сгорбленное человекоподобное существо. Его передние конечности, слишком напоминающие руки, едва не касались пола. Создание передвигалось на задних лапах, шагая вразвалку, но при этом поразительно ловко и бесшумно. Ничуть не смущаясь двух направленных на него автоматов, оно шло к людям.
Кирилл кинул быстрый взгляд на старшего брата, который стоял, как каменное изваяние, но не стрелял. Когда существо наконец остановилось, их разделяло не более трех метров. Несколько томительных секунд библиотекарь мерил незваных гостей пронзительным взглядом зеленых глаз с вертикальными зрачками. Тяжелый, нечеловеческий, казалось, он приковывал к месту.
Указательный палец Зорина-младшего дрожал от напряжения, готовый в любую секунду нажать на спусковой крючок. Наверно, со стороны это выглядело очень символично, да только не было художника, чтобы запечатлеть эту эпическою картину, отразившую суть произошедшего на Земле за последние два десятка лет: разоренная библиотека, два человека и мутант, замершие друг против друга. Ирония заключалась в том, что люди стояли на улице, а зверь — внутри.
Далее случилось совсем невероятное: тварь, словно удовлетворившись изгнанием незваных пришельцев, молча развернулась и так же бесшумно поплелась в темный провал вестибюля, откуда появилась минуту назад. Признаться, такого финала Кирилл совсем не ожидал. Зловещие хозяева библиотеки, вокруг которых ходило столько баек и легенд, на проверку оказались не опаснее туннельного падальщика. Выходит, уж не так страшен черт, как его малюют? Или это от того, что люди так и не успели прихватить из библиотеки ни одной книги? А может, Сторож заступился за бывших коллег?
Павел дождался, пока мутант растворится во тьме, а затем схватил за рукав оторопевшего брата и с невероятной силой потащил вдоль улицы.
— На волосок от смерти были! — глухо пробормотал он, останавливаясь, чтобы дать Кириллу перевести дыхание. — И хотя я никогда не слышал, чтобы они  на улицу выбирались, но все же чем дальше мы уйдем, тем лучше…
Но уйти далеко братья так и не успели.

* * *

Удача покинула их на соседней улице. Несколько приземистых сгорбленных теней возникли из снежной пелены, беря Зориных в широкое полукольцо.
«Не может быть! Библиотекари же никогда…» — пронеслось в голове Кирилла, но он тут же понял свою ошибку. Если библиотекари напоминали пародию на людей, то эти мутанты были уже пародией на самих библиотекарей: еще более длинные руки и кривые коротенькие ноги с различимыми даже на таком расстоянии буграми чудовищных мускулов, свалявшийся грязно-белый мех, огромные клыки в слюнявых пастях, окутанных паром от жаркого дыхания…
Окончательно все расставил по местам крик Павла:
— Лохмачи!!!
Автомат брата хлестнул по тварям свинцовой плетью. Одна, скошенная очередью, рухнула на свежевыпавший снег, окрашивая его черным. Еще пару пули зацепили, вырывая из тел клочья меха и плоти, но это только раззадорило мутантов. Опираясь на кулаки, они гигантскими прыжками стали сокращать дистанцию между собой и добычей.
— Беги, братишка! Быстрее, в арку! Прикрывай!
Стекло шлема запотело, и Кирилл несся по улице, совершенно не разбирая дороги. Брат остался где-то за спиной. Выстрелов юноша уже не слышал, в висках били барабаны. Позади, казалось, раздавался скрежет когтей.
«Скорее, скорее! — подгонял он свои немеющие ноги. — Брат… Пашка… Он выберется, он сталкер. Я тоже ста…»
Зорин с разбега промахнулся мимо арки на добрые пять метров, крутнулся на пятках, оступился на льду и, понимая, что упасть — это верная смерть, удержался на ногах, буквально хватаясь за воздух. Зато на асфальт грохнулся его навороченный автомат. Кирилл вскрикнул, но, не смея потерять ни секунды, чтобы нагнуться и подобрать потерю, пронесся дальше сквозь проем, оказавшись в небольшом дворе. Где-то совсем близко хрупкая тишина разбилась на тысячи осколков оглушительным хлопком взрыва. Юноша обернулся.
— Балкон! — скомандовал подбежавший Павел, показывая на незастекленные выступы первого этажа. — Давай туда! — он подсадил Кирилла, который, схватившись за край разбитого окна, подтянулся и перевалился через бетонный парапет.
Осколки стекла посекли перчатки и ладони, но Зорин оказался на маленьком балкончике первого этажа. Павел бросил ему свой разряженный автомат, и юноша поймал его в левую руку, протягивая брату правую, чтобы помочь ему взобраться на выступ. И тут во двор вихрем влетел уцелевший мутант.
Одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние в добрых три метра, существо вцепилось мертвой хваткой в болтающиеся над землей ноги Павла, с неимоверной силой отрывая сталкера от спасительного балкона. Чтобы помешать монстру сомкнуть челюсти, Кирилл перегнулся через парапет и со всей силы впечатал приклад автомата в ощеренную пасть, разбивая десны и кроша клыки. Выстрелить он побоялся, так легко мог попасть в брата.
Рычание, в котором звучала дикая боль и еще более дикие ярость и ненависть, оглушило, даже невзирая на шлем. Жуткой силы рывок вырвал оружие из его руки, едва не переломав пальцы, и мутант рухнул на землю, так и не выпустив жертвы.
Следующие секунды оказались страшнее самого жуткого ночного кошмара. Тяжелая косматая туша придавила тело Павла к земле. Огромные челюсти жевали автомат, плюща металл и кроша пластик. Когда лохмач наконец выплюнул оружие, оно мало напоминало то изящное и смертоносное устройство, которым было минуту назад. Кровавая слюна капала с клыков монстра на прозрачный плексиглас противогаза Павла, когтистые лапы скребли по защитным пластинам костюма. Павел выхватил нож, но ударить противника так и не успел: неуловимым движением мутант выдрал из комбинезона на горле сталкера целый кусок ткани и плоти. Разорванные артерии зафонтанировали алыми струйками, которые пульсировали в такт ударам сердца.
Кирилл рухнул на колени, смутно осознавая, что брата уже не спасти, но наотрез отказываясь принимать ужасающую реальность. Рядом, хрипя и захлебываясь собственной кровью, умирал последний близкий человек. Кирилл завыл от отчаяния. Обрывалась последняя ниточка, связывавшая юношу с этим жестоким и страшным миром. А он, безоружный, почти теряющий сознание от ужаса, мог только наблюдать, как из тела брата стремительно уходит жизнь. Рука сталкера еще несколько раз конвульсивно дернулась, из разорванного горла выплеснулся последний фонтанчик крови, и тело его обмякло. Ладонь Павла окончательно расслабилась, бесполезный нож выскользнул из пальцев.
Именно этот момент лохмач выбрал для прыжка. Длинные передние лапы вцепились в парапет, подтягивая массивное тело. Косматая морда монстра скалилась в хищной гримасе. В глазах Зорина застыл ужас.
— Думаешь, ты — моя смерть? — прохрипел он. — А МОЖЕТ, Я — ТВОЯ!!! — одновременно с этим диким воплем обломанный край ржавой трубы — предмет непрекращающихся насмешек брата и всех знакомых, который Кирилл зачем-то потащил с собой в рейд, глубоко погрузился в тело мутанта на уровне человеческой ключицы.
Лохмач завизжал на ультразвуке, разжал когтистые пальцы и завалился назад. Его косматая туша в диких корчах забилась на булыжниках, которыми был вымощен дворик, окрашивая ярко-алый от крови Павла снег в темно-малиновые гона. Обломок трубы торчал из спутанного меха, точно еще одна диковинная, не до конца развившаяся конечность. Не в силах больше держаться на ногах, Зорин уперся спиной в парапет и съехал на пол.

* * *

Отлежавшись с полчаса, Кирилл подполз к балконной двери, ведущей в дом, намереваясь выломать ее и спрятаться внутри. Однако через уцелевшее грязное стекло была видна баррикада чуть ли не до потолка. Видимо, не он первый желал спастись в этой квартире… Как загнанный зверь юноша заметался по бетонному карману балкона — бежать некуда, он в ловушке.
В любой электрической схеме есть специальный плавкий предохранитель. Когда напряжение становится слишком высоким и грозит уничтожить всю систему, он перегорает и размыкает цепь. Что-то похожее перегорело и в душе Кирилла, разомкнув цепь эмоций. Мозг методично фиксировал все происходящее вокруг, но сам юноша выпал из реальности. Он как будто смотрел фильм и находился по другую сторону экрана. Немое черно-белое кино, в котором зритель смотрит глазами главного героя.
Прошла минута или час. Лохмач притих. Кирилл медленно встал и посмотрел вниз. Распластанная в луже бордовой, почти черной, крови, тварь была там, куда и свалилась. Увы, подыхать она и не думала. От трубы монстр уже успел избавиться, и сейчас совсем по-человечески зажимал рану перемазанными кровью пальцами, сверля балкон ненавидящим взглядом зеленых глаз. Похоже, теперь он был не в состоянии влезть на балкон — левая его лапа висела плетью, а одна правая, сколь бы могучей она ни была, не выдержала бы веса массивного тела. Увидев свою ускользнувшую добычу, зверь гортанно зарычал, и в его рыке Кириллу явственно послышалось обещание: «Ничего! Я тебя еще достану! Деваться-то тебе некуда…»
Самое ужасное, что монстр был прав. Но даже это было самым скверным.
Вся вода, которая была у братьев с собой, находилась в рюкзаке Павла. Кто мог подумать, когда они выходили в рейд, что все обернется именно так? Теперь этот рюкзак валялся совсем близко, в каких-то трех метрах. И все же до него сейчас было дальше, чем до звезд. Очень скоро язык Кирилла распух от жажды, юношу сотрясало от непрекращающегося озноба. А лохмач, будто понимая муки человека, то и дело загребал пригоршней свежевыпавший снег и, жадно чавкая, глотал его ослепительную белизну.
«Стоит ли так мучиться? Конечно, снег радиоактивный, есть его нельзя, это верная смерть. Но какая разница, от чего умереть? От жажды, от клыков какой-нибудь твари или от холода? — Юноше представились четыре тощие слепые старухи, которые по запаху ищут этот дворик, чтобы забрать его жизнь. — В любом случае, лучевая останется с носом: одна из ее сестриц доберется до меня раньше…»
Уже совсем решившись, Кирилл собрался стянуть шлем и маску, и только теперь заметил, что снега на балконе совсем нет: поднявшийся ветер относил белые крупинки в середину дворика, прямо под жадные лапы чудовища.

Ночью они оба не спали: тварь внизу бесновалась, царапая каменный парапет — щит Зорина, а человек смотрел на звезды. Он видел их впервые в жизни. Холодная далекая красота успокаивала, примиряла с неизбежным уходом, даже манила к себе, в вышину. «Теперь я больше не боюсь неба. Оно красивое, но некому об этом рассказать…»
Весь следующий день Кирилл поглядывал на лежащий у арки автомат. Далеко, очень далеко лежит — не добежать. А если и успеешь, не факт, что лохмачу хватит оставшегося свинца…
И все же к вечеру Зорин решил рискнуть. Он тяжело поднялся — закостеневшие мышцы едва повиновались хозяину, голова отчаянно кружилась, а опухшие веки полуприкрывали глаза и грозили в любой момент закрыться совсем.
— Не… бояться. Не… отступать…
И тут юноша дрогнул. На секунду ему показалось, что сумрак ожил и зашевелился… Сначала ее сгусток там, у свернутой металлической двери, с давно не работающим кодовым замком, совершил два шага в сторону балкона, на котором стоял Кирилл. Потом еще два силуэта, похожие на ожившие сугробы, перетекли на несколько метров ближе. Не веря собственным глазам, Зорин решил, что от жажды и бессонницы повредился рассудком. Потом ужаснулся: неужели к раненому лохмачу присоединились здоровые сородичи? Неужели это конец?
И тут прямо напротив балкона возникли три человекообразные фигуры. И у каждой в руках — оружие!
Лохмач тоже почувствовал неладное и начал подниматься, опираясь на здоровую лапу и скаля клыки, но на этот раз у него не было ни единого шанса. Люди — а теперь уже Кирилл точно видел, что это именно люди, просто облаченные в какие-то светлые маскировочные костюмы с капюшонами, — моментально заключили мутанта в кольцо. Действовали они спокойно и слаженно: пока двое отвлекали тварь, третий подобрался сзади и, коротко размахнувшись, обрушил на затылок лохмача обух топора.
— Сеть давай! Скорее! — донеслась до Зорина странная команда, и тут он все-таки потерял сознание.

* * *

Кирилл будто сквозь подушку слышал, как незнакомцы делили снаряжение умершего брата, как, кряхтя, раздевали мертвое тело. Потом над парапетом показалось лицо. Под таким же, как и у самого Зорина, противогазом с панорамным стеклом оно было наискосок перечеркнуто черной повязкой.
— Есть кто живой? А, вижу, есть! Эй, болезный! Подъем! Отдых кончился! — хохотнул этот человек. — Ты откуда? Давно тут загораешь?
— Я… мы… Полис… Тут второй день… или третий… не знаю… — едва двигая потрескавшимися губами, просипел Кирилл. — Воды…
— Сигурд, выдай из НЗ, — распорядился командир, спрыгивая и отходя к лохмачу, которого ловко пеленали его бойцы.
— Пусть сперва вылезет, а то еще помрет там от нежданной радости, а мне потом за флягой в эту дыру, что ли? Больно надо! — буркнул названный боец. — Слышь, спасенный? Давай, подтягивайся!
Зорин попытался встать, однако колени подгибались, и он рухнул на прежнее место.
Человек в повязке что-то скомандовал, и на балконе оказалось сразу два бойца. Подхватили Кирилла, резким рыком поставили на ноги и передали по эстафете вниз.

* * *

Когда его губы ощутили холодное горлышко фляги, а в горло пролился первый глоток воды, Кириллу показалось, что сердце сейчас остановится, не выдержав наслаждения, затопившего каждую частичку его тела.
— Эй, ты как? — просипел кто-то над ухом.
В лицо посветили фонарем. Кирилл заморгал, растерянно поводя взглядом.
— В ауте, — констатировал хриплый голос.
— Доведем его до своих? Тут вроде рядом…
— Рядом не рядом, а волынки на пару часов. Пока все бумаги их дурацкие с показаниями очевидцев заполним… Это ж ходячая бюрократия, а не люди! Да к тому же у нас ценный груз! — проговорил одноглазый командир, зло пнув связанного лохмача, а потом подошел к сидящему посреди двора Кириллу. — Не обессудь, парень, нам поторапливаться надо. Но и один ты тут загнешься, факт. Так что придется с нами прогуляться… Однако, мужики, Лукич теперь нас озолотит! — переключился Вотан с грустных тем на свои, животрепещущие, и стиснул плечо юноши. — Если б не ты, найденыш, хрена бы мы так легко лохмача спеленали! А за фарт платить надо. Проси, чего хочешь!
— А не будет с него? — скривился один из подручных Вотана. — Что, спасенная шкура уже ничего не значит?
— Жадность фраера погубит! — наставительно поднял затянутый в перчатку палец одноглазый. — Так мой батя покойный говорил, а батя… Ладно, не о том я. Слышь, парень? — он повернулся к Зорину. — Я ведь не шучу. Чего хочешь? Патронов? Снарягу какую? Дурь? Только скажи — у нас, егерей, ко многому доступ есть.
— Ничего не надо, — произнес Кирилл трясущимися губами, не в силах смотреть на растерзанное тело Павла. — Только вещи брата… отдайте…
— Чего стоите? Слышали ведь, — обратился одноглазый к своим спутникам, поглаживая ладонью рукоять заткнутого за пояс топора.
— Командир, не по закону это. Кто первым нашел, того и добыча, — пробормотал один из них, уже успевший надеть на себя шлем, принадлежавший Павлу, и совершенно не желавший расставаться с неожиданно обретенным богатством.
— Разговорчики в строю! — рявкнул Вотан, оскалившись не хуже лохмача и сверля глазом ослушника.
— Ладно, подавись, сука! — набычился тот, кидая Кириллу под ноги рюкзак Павла. — Все остальное на станции отдам, все равно сам не дотащишь! Хотя надо бы с тебя слупить за услуги носильщика…
— Вотан, может, для надежности, еще раз вколоть? А то очухается на полдороге — гемора не оберешься, — подал голос другой, кивая на тушу мутанта.
— Не надо, — покачал головой тот. — Сдохнет еще ненароком из-за передоза. Лучше парню вколите нашего, укрепляющего. Возьмем его с собой, а когда очухается, сам домой вернется. Рагнар, свяжи зверюге лапы двойными веревками, я-то силищу этих тварей знаю! И накинь на ублюдка второе покрывало.
Кирилл безучастно наблюдал, как ему вгоняют в вену иглу и выдавливают желтоватую жидкость, как лохмача укутывают в белую простыню, и таким же белым полотном накрывают его самого.
— Это для маскировки. Нам еще долго по снегу топать, — успокаивающе прогудел в ухо густой бас и скомандовал: — Все! Валим!
Четверо из отряда приготовились поднять тюк с запутанным в металлическую сетку лохмачом и отходить. И тут в густом мраке подворотни зажглись три коротких вспышки. Вероятно, это был именно тот отряд, на встречу с которым братья вышли пару дней назад.
«Надо же подать сигнал! Сказать, что я тут. Что Павел…»
Но то ли от усталости, то ли от стресса, то ли от вколотого «стимулятора» голосовые связки сковало нежданным спазмом.
— Кто во дворе? — раздался тем временем зычный бас.
— Библиотекари, ёпт! — зло прокричал в ответ Вотан, впрочем подавая ответный сигнал.
— Остряк, да? — донеслось из арки. — Я жду ответа!
— Егеря Ганзы! Чего надо? — гаркнул здоровяк, поводя стволом висящего на плече пулемета и внимательно наблюдая за проходом, где в темноте возникло движение.
— Сталкеры Полиса! — послышалось в ответ. — Какого хрена вы здесь забыли? Это территория Боровицкой!
— На экскурсию пришли! — буркнул кто-то рядом с Кириллом.
— Помощь нужна?
— Сами справимся. И вы топайте, куда шли. Привет браминам!

Кирилл шел рядом с командиром отряда, и временами тот поддерживал нетвердо шагающего парня под локоть.
— Я сначала думал тебя вашим отдать, — рассуждал тот. — А потом прикинул: раз ты молчишь, может, и сам не шибко рвешься обратно? Да и не хотелось мне, если честно, с твоими коллегами ручкаться: мы ведь и впрямь на их территорию забрели…
Поскольку Кирилл не отвечал (хотя способность говорить к нему уже вернулась), одноглазый продолжал:
— Если хочешь, давай к нам, в егеря? Отряд маленький, новый человек не помешает. Особенно если он такой счастливчик, как ты. Это ж надо — безоружным из лап лохмача уйти, да чтоб без единой царапины! Глядишь, и нам чуток твоей удачи перепадет… В охотники ведь особо никто не рвется. Говорят, работа больно опасная. У всех, видите ли, семьи, дети. А ты знаешь, сколько за одну пойманную тварь дают?! — в голосе Вотана послышалось непонятное раздражение. — Слышь, а у тебя-то есть кто: жена там, родители?
Вспомнив о Павле, Кирилл сжал в кулаке сталкерский жетон брата и не смог сдержать болезненного всхлипа.
— Понятно. Значит, нет. Тогда, если мое предложение по сердцу, — добро пожаловать к егерям! Только имя свое родное забудь. Не в чести у нас без кликухи ходить. И потом, как-то так само получилось, что все наши малость на скандинавке свернутые — викинги там всякие. Ну, ты понимаешь…
Кирилл понятия не имел о том, что такое «викинги», но машинально кивнул. Какая ему, в сущности, разница? Вон, фашисты с Рейха — сплошь Гансы да Вольфы, хоть по паспорту все больше Иваны да Николаи. Как говаривал когда-то отец: «Каждый сходит с ума по-своему. Особенно — в этом чокнутом мире…»
— Так я и говорю, — продолжал одноглазый. — Чтоб из команды не выбиваться, давай ты будешь… будешь… о, Бьярни! Здорово придумал, а, Бьярни? — ища одобрения, Вотан посмотрел на свежезавербованного, а потом сам же и добавил. — Здо  рово!
— Здорово, — кивнул Кирилл. — Только я буду — Павлом.
Юноша произнес это тихо, но в голосе его послышалось что-то такое, отчего Вотан только удивленно наморщил нос. Потом положил руку Зорину на плечо и, слегка притянув к себе, неожиданно мягко сказал:
— Не грусти, Павел! Жизнь такая штука, что… Ну, сам знаешь!..

Глава +1
МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ

В детстве, помнишь, мыльные пузыри:
Выдувал гирляндами, чуду рад.
Нынче разве радостью озарит
Эта глупость пенная взрослый взгляд?

Хоть как прежде любим мы щеки дуть,
Лопаться от зависти через раз.
Глупыми надеждами жизни муть —
Пузырями мыльными — тешит нас.

Жаль, живут мгновения эти вот
Шарики печальные. Чья вина?
Мыльным послевкусием полон рот,
Разочарованием грудь полна.

Только и останется — созерцать
Хлипкой сферы радужной окоем.
И когда отчаешься до конца,
Точно так же лопнешь ты — пузырем.

Закрывшись на ключ, Ирина курила уже третью сигарету. Одна надежда, что Сомов сегодня не явится — запаха дыма он не переносил. Но молодой супруге секретаря Северной партячейки необходимо было успокоиться.
Из колеи Ирину выбила записка от отца, которую принес незнакомый мужчина — сунул ей в руку клочок бумаги и исчез. Товарищ Сомова еще раз пробежала глазами четкие строчки: «Для безопасности оставайся на Сталинской, на Комсомольскую ни ногой! Отец.»  И это именно тогда, когда Федор намекнул: вскоре их ждет весьма веселое путешествие… да-да, на Ганзу! А ведь муж отнюдь не балует ее «зарубежными» вояжами. Только и слышишь от него: «Нечего тебе там делать! Если что надо — скажи, привезут».
Вопросы теснились в красивой головке Ирины. Что могло это значить? Неужели нельзя просто проехать через нее, транзитно? Чем это грозит лично ей? Нужно ли сообщить о записке мужу? А что, если он воспримет слова отца всерьез, и отменит поездку? Нет! НЕТ! Ни за что! Упустить такой шанс вырваться из ослепляющей скуки — этого она бы себе не простила никогда! Наконец, компромисс был найден: «Скажу, но когда мы будем уже на Ганзе», — решила Ирина. И сразу повеселела…

* * *

Кирилл совершенно запутался и не понимал, куда движется отряд. Он впал в какой-то транс и мог только переставлять ноги в заданном темпе. Егеря были измотаны дорогой, как и он, — сказывалась тяжелая ноша, ведь пойманный мутант весил не меньше полутора центнеров. Только Вотан шагал все с той же пружинно-грациозной легкостью и, по сути, оставался единственным, кто успевал смотреть по сторонам, охраняя своих людей от внезапного нападения. Он прекрасно ориентировался, чутьем выбирая верные проходы, и чувство направления ни на миг ему не изменило. Кого он больше опасался — хищников или соплеменников, — сказать было затруднительно. Как бы там ни было, один раз группа отсиживалась в подъезде дома, пока по улице пробирался отряд сталкеров, тащивший тяжело груженные сани.
Наконец егеря оживились, что показывало приближение к родной станции. Кириллу накинули на шлем тряпку, на манер капюшона, так что он видел только узкую полоску снега под ногами.
— Я тебе, конечно, верю и вижу, что пацан ты неплохой, но знаешь, рано еще наши тайны узнавать, — проговорил, усмехаясь, Вотан, проверяя надежность капюшона, и добавил спокойным будничным тоном, от которого у Зорина по спине побежали мурашки. — И еще запомни, и все запомните: мы поймали библиотекаря.  Это ясно? Если кто-то по пьяни проговорится, что мы не в библиотеке были, то считайте, это будет его последнее слово! А теперь домой, черти!

* * *

Разные лица. Разные люди. Усталые, злые, смешливые и озабоченные, задумчивые и серьезные. Попадались пьяные: громкие, боящиеся остаться один на один с зеленым змием, который давно не дарил им даже обманчивого спокойствия; попадались и тихие, безмолвно смотрящие в пропасти, ведомые только им.
«Ганза. Вражеская территория. Сосредоточие ненависти и смертельной угрозы. Обитель беспощадного противника, с которым не может быть мира. Всегда только война — до последнего. На истребление. В крошечном Метро слишком тесно для столь несовместимых форм жизни… Коммунизм и капитализм. Застарелое и бесконечное противостояние… Неужели и я совсем еще недавно так думал?»
Сейчас, проходя по платформе Таганской, Зорин смотрел по сторонам, отчаянно крутил головой и не мог поверить, что вокруг него ходят, бегут, сидят, галдят, кричат и молчат непримиримые противники, исчадия буржуазного ада. Обычная станция, где живут обычные люди. Заботы, несчастья, робкая надежда на завтра. Кто постарше — нет-нет да оглянется в ушедшее и, не в силах сдержать тоску, утрет призрак высохших много лет назад слез. Этим хуже всего, они помнят  и все-все понимают, а потому ничего не ждут. Ни завтра, ни послезавтра, ни спустя тысячу завтра. Трудно сжигать мосты, особенно — ведущие в золотой век. А еще труднее признаваться в собственной глупости: кто, кроме глупца, мог отвергнуть рай?!
Впрочем, Кирилл не обманывал себя. Конечно, он видел, что люди здесь не так измождены, их ладони не украшены кровавыми мозолями, морщины не столько глубоки, а желудки явно знают не только крысятину и опостылевшие грибы. И все же хоть «корыстная шлюха», как обычно называли Ганзу на Красной ветке, кормила сытней и мягче стелила, дети ее не выглядели заметно счастливее от того, что живут лучше многих в Метро.
Нет, сколько Зорин ни вглядывался, он не видел в глазах обитателей Таганской-кольцевой наслаждения, довольства, упоения удачей. Не было в них никакого света, даже отсвета, даже малейшей искорки! Местные считают «красных» фанатиками, готовыми умереть за идею, но эта идея дает коммунистам то…
— Павлуха, фейс-то попроще сделай! — один из егерей толкнул его в плечо, прерывая раздумья. — Такое ощущение, что ты не из Полиса, а от коммунистов к нам затесался.
— А что, коммунисты — не люди? — против воли огрызнулся Зорин.
— Люди, конечно, — пожал плечами ганзеец. — Просто раз ты теперь с нами, то классовую ненависть и прочие заморочки оставь по ту сторону гермы. «Со своим уставом в чужой монастырь не лезут» — слыхал такую поговорку?
Сказано было совершенно беззлобно, с улыбкой, однако юноша с неимоверным трудом сдержал резкий ответ. Ему хотелось кинуть в улыбающееся, ничего не понимающее лицо охотника на мутантов всю правду о «чужом монастыре». Рассказать, что творили ганзейские «настоятели» и «прихожане» на несчастной, опаленной огнем и щедро политой кровью Комсомольской-радиальной. Погасить зарождающуюся вспышку удалось спасительной мантрой «сейчас не время и не место». Егерям ничего не объяснишь и не докажешь. Не время и не место. Когда-нибудь время настанет, а место окажется самым подходящим, но пока — терпеть и молчать. Улыбаться в ответ, глушить память и стыд, и ждать. Ждать…
— А что? Мне здесь нравится… — Кирилл не так уж и погрешил против истины, с интересом рассматривая уютную бело-голубую станцию, украшенную портретами бравых молодцов, участников какой-то далекой, ныне уже забытой войны. Золоченые надписи провозглашали славу героям-танкистам, разведчикам, пехотинцам и даже каким-то неведомым кавалеристам. — А где у вас поесть можно?
— Это ты по адресу обратился. Знаю одно злачное местечко, — Сигурд подмигнул ему. — Еда, питье, девчонки, кальян с травкой, волшебные грибы, все дела.
— Мне из всех дел просто выспаться бы. Больше ничего не надо.
— И с выспаться не заржавеет. Все радости подземного мира в одном флаконе! — знаток злачных мест мечтательно закатил глаза. — Я тебя отведу, а заодно накажу бармену, чтоб никто не докапывался до пришлого. Тут у нас «варягов» обижать — национальный вид спорта. Если сильно начнут доставать, скажи, что ты из команды Вотана. Запомнил? Сам через час подгребу — пока трофеи сдам и ружбайки, третье-десятое. Только чур без меня не нажираться, оки?
Кирилл не знал, что за «оки» такое, но спорить не стал: оки так оки…
Бармен, которого словоохотливый егерь назвал Лександрычем, с кислой миной оглядел незваного гостя, вяло пообещал ему защиту от местной «гопоты», как он выразился, и усадил в самый дальний и темный угол своего безымянного заведения. Просьбу охотника «налей малому за мой счет» он выполнял с видом оскорбленного царственного достоинства.
Нелюбовь местных к «залетным» Зорин ощутил очень скоро. Каждый из членов громогласной компании, завалившейся в бар через какое-то время, продвигаясь к стойке, пытался как можно сильнее задеть стул, занятый Зориным. Они явно надеялись выбить сиденье из-под зада незнакомца, однако Кирилл, восьмым чувством почуявший подвох, напружинился и усидел, чем заслужил хмурые взгляды и плевок в свою сторону. Неизвестно, чем бы кончилось это противостояние, но бармен несколькими словами остудил пыл особенно ретивых молодчиков, которые уже хотели было свести знакомство с Зориным поближе. Вотана здесь, судя по всему, если и не уважали, то опасались.
После первых глотков неведомой бурды из грязной эмалированной кружки юноша почувствовал, как начал развязываться тугой узел в животе, появившийся там с момента гибели Павла.
— Ну что, братишка, за тебя! — Кирилл приподнял сосуд и «чокнулся» с воображаемым собеседником. — Прости меня, что я жив остался…
— Служивый, ты тут сам на сам уже? — насмешливый голос егеря раздался над самым ухом, заставив юношу содрогнуться всем телом.
«Куда спешишь, служивый?» — явственно вспомнил Кирилл голос Павла, услышанный в толчее и тоже на Ганзе; как будто с того света прозвучал привет. Но, чтобы скрыть подступившие слезы, он грубо сказал:
— Блин, чего пугаешь?!
— Малыш, погляди, каких я красавиц привел! — вместо извинения Сигурд ухватил двух сопровождавших его девиц за совсем не тощие бока. — Знакомься, Сюзи и… и… как там тебя? — он вопросительно уставился на страшноватую толстуху. Не то чтобы Сюзи отличалась изяществом форм и красотой лица, но на фоне безымянной она смотрелась, как минимум, выигрышней. Гораздо  выигрышней.
— Щербатый, что у тебя с башкой?! Совсем прохудилась? Ирэн я, Ирэн!
Сигурд, у которого и вправду не хватало нескольких зубов, шлепнул возмущенную деваху по мясистому заду, подтолкнув ее навстречу к Кириллу, явно неготовому к такому развитию событий.
— Прости, Иришка. «Что-то с памятью моей стало!» — фальшиво пропел он. — Вот твой сегодняшний кавалер, Павлушка. Энджой, как говорится! Да здравствует сексуальная революция на отдельно взятой станции! Малой, ты как к революции относишься?
Зорин скривился.
«Иришка, значит? Хороши совпадения! Да еще и намеки эти насчет революции… Стоп! А может, это егеря так шутят? Специально нашли двух самых страшнючих баб, а сами спрятались небось где-то поблизости и смотрят: что я делать буду?.. Но вроде никого не видно, а Сигурд… Вот черт, он с ней вправду целуется! Неужто всерьез намерен… Да ведь с ними стошнит даже за одним столом сидеть… А ну как раздеваться начнут!» — Кирилл вдруг представил Ирину, такую, как он увидел ее в камере — испуганную, бледную, дрожащую, с глазами, полными слез, но красивую…
— К революции? В целом положительно, — медленно, подбирая слова, проговорил он. — Только не знаю, по карману ли мне твой «энджой»?
— Малыш, постыдился бы о плате говорить. Это ведь подарок. От чистого сердца! Ты нам — монстра, мы тебе — симпапульку. Зацени, какие титьки! Всем титькам титьки. Настоящие, революционные!
Щербатый ерничал, сравнивая «прелести» шлюхи с аналогами Крупской, Розы Люксембург и других, хорошо известных любому коммунисту революционерок, но Кирилл его больше не слушал. Еще не хватало сорваться здесь, в окружении буржуйских рож. Когда издевательский монолог наконец затих, юноша негромко произнес:
— Спасибо за подарок, но я, пожалуй, пойду.
Ирэн презрительно надула губы, но Сигурд, казалось, ничуть не удивился:
— Тогда найди Вотана, он тебе что-то рассказать хочет… Не заблудишься? Я б проводил, но — сам понимаешь…
Зорин быстро допил обжигающе-мерзкое пойло, поднялся — ноги предательски дрогнули: местная бормотуха подействовала быстро, после двух-то дней поста, — и вышел из-за стола.
— Прошу прощения…
Извиняться тут было абсолютно не перед кем — не перед шлюхами же или утомительным егерем, но привитые с детства нормы поведения иногда опережали сознание.
Сигурд что-то кричал вслед — то ли пытался объяснить дорогу, то ли опять высмеивал. В любом случае, Зорин не вслушивался — был слишком озабочен тем, чтобы удержать равновесие. Не хватало еще упасть перед этими… этими…

* * *

Комсомольская-радиальная медленно возвращалась к нормальной жизни. Пока на ней обитали только мужчины, а их семьи оставались в безопасном тылу, на Красносельской. Товарищ Сомов поклялся превратить станцию в неприступный бастион и уверенно вел людей к осуществлению этого лозунга. Работали в три смены, без выходных. Были подняты из архивов старые чертежи, найдены и наглухо законопачены вентшахты, а также другие лазейки, забытые или недостроенные, по которым потенциальные враги могли бы попасть в тыл защитникам. Не забыли и о внешнем виде некогда одной из самых красивых станций Московского метрополитена.

То, что Васильич в очередной раз целую неделю пробыл на Ганзе, вызывало зависть у очень многих. Ведь для большинства обитателей Красной ветки граница была на замке. Условия мира с бывшими врагами предусматривали полное восстановление поврежденного декора и разрушенных построек на Комсомольской-радиальной за счет проигравшей стороны. Вот официальный представитель от коммунистического руководства и мотался наблюдать за качеством отгружаемых материалов — новой плитки и мрамора для облицовки колонн взамен пострадавших от пуль, стекла для светильников, бронзы… Он конечно, большим человеком стал, но продолжал навещать свою бригаду, если время позволяло, балуя работяг дефицитными на Красной ветке папиросами.
— …И такая краля к нашему столу подошла! — Васильич мог бесконечно живописать свои приключения, а уж недостатка в благодарных слушателях он тут и прежде не испытывал. — Я прямо все на свете позабыл! — Он очертил в воздухе пышные формы незнакомки и вздохнул.
— Мыслю, это тебе специально такую заслали, чтобы ты все бумаги подписал не глядя! — прищурился Прокоп.
Васильич совершенно не обиделся на беззлобную подколку.
— А что думаешь? Они могут! Да и вообще, я тебе скажу, на Ганзе этой надо постоянно держать ухо востро. Но только не из таковских я, чтобы за женщинами о деле забыл. Нет! Если Ганза все поставки выполнит, которые я там насочинял, то наша станция еще краше станет!
— Ладно, товарищи строители, перекур окончен! Оно, конечно, языком трепать — не руками двигать, но, как говорится, меньше слов, больше дела! — начальник смены был неумолим. — Тебе, Васильич, за гостинцы спасибо, а нам пора за работу приниматься.
— Так, Борис Федорович… это верно, — Васильич моментально стал серьезным. — К вам ведь сегодня сам Сомов с проверкой будет.
Брови работяг взметнулись вверх, заставляя покрытые потом лбы складываться крупными морщинами.
— О, бывший начстанции самолично в гости пожалует!
— Почему это «бывший»? На его пост никого не назначили… да и вряд ли кто справится, — встал на защиту своего кумира Васильич.
— Так он же сейчас все больше в столице, на Сталинской да Красносельской обретается…
— Вот в том-то и дело! Товарищ Сомов планирует столицу на родную станцию перенести, сюда, значит. Но как можно в такой разрухе жить? Приедут гости или начальство из Центра, а у нас тут ни одной плитки целехонькой не осталось. Кумекаете? Ну, ладно! Мне еще на доклад к нему, о сроках отчитываться, — Васильич задумчиво почесал нос. — В общем, не отвлекайтесь. Хорошо бы, чтоб стена к его приезду готова была.
— Вот так так, — молодой пацан, ходивший в учениках, после ухода начальника быстро оглядел товарищей. — Проверка, значит? Как бы нам по шапке не схлопотать!
— Да кто он такой, этот Сомов, чтобы тут с проверками ездить? — Прокоп явно был недоволен. — Без году неделя в начальниках, а туда же…
— Вот когда пожалует, сам у него и спросишь! — бригадир залез на следующую ступень перекошенной деревянной лестницы, продолжая методично и сноровисто управляться со шпателем. — А пока работать надо. Плошку с раствором подай!
— Хоть и важным человеком стал наш Васильич, а не загордился! — втихую переговаривались меж собой работяги, поднимаясь на ноги и пряча дареное курево. — Толковую вещь привез от буржуинов, а не какие-то глупые сувениры, вроде брелоков для ключей. Кому они сейчас нужны, брелоки эти, когда самих ключей давно нет?
— Эва! Видел бы ты, какие презенты он своей родне возит! Кому шарф, кому безрукавку, а кому даже целый свитер!
— А баба-то его, Клавдия, в таких нарядах щеголяет… Попробовала бы она так при Лыкове походить — враз бы окоротили! А Сомов нет, Сомов не такой…
Замазывавший выбоины от пуль Прокоп искоса зыркнул на говорящего, ухмыльнулся своим мыслям, но, не считая нужным встревать в разговор, вернулся к работе.
— А как вышло, что простой работяга вдруг правой рукой Сомова стал? — поинтересовался новичок, прибывший на станцию в числе пополнения кадров со Сталинской.
— Да, повезло мужику, ничего не скажешь. Получилось прям как в сказке… — охотников еще раз почесать язык об эту историю нашлось несколько, и они перебивали друг друга. — Товарищ Сомов с генералами приезжими осматривали изуродованную мозаику, из которой пули ганзейские целые куски повыбивали, а Васильич, значит, приметил. Он ведь еще до Катастрофы в учениках отделочника ходил, квартиры ремонтировал.
— Подошел он, значит, и начал без спроса пояснения давать — сколько да каких матерьялов надо, да кто работу выполнить сможет, да какое время на это уйдет… Короче, все расписал, будто по нотам, а заодно себя показал грамотным и ответственным коммунистом.
— И так это товарищу Сомову понравилось, что назначил секретарь Северной партячейки никому не известного раньше строителя генподрядчиком по восстановлению… Ведь эдакий шанс один раз в жизни дается, чтоб на такую должность попасть! И в свою удачу Васильич намертво вцепился!
— Теперь все накладные, все заказы, все грузы через его руки проходят. Наверняка что-то и к ладоням прилипает… А с другой стороны — кто бы на его месте поступил иначе?
Только один Прокоп не разделял общего восторга:
— Уж не знаю, какой там Васильич специалист, и уж тем более — какой коммунист, — буркнул он, — а я так считаю: совсем не это главное, если хочешь наверх залезть.
— А что, дядь Прокоп? — заинтересовался паренек.
— Оказаться в нужном месте в нужное время, вот что! И наглость иметь.
— Скажешь тоже! — усмехнулся бригадир.
— А что, не правда? Ты вот не полез в разговор начальственный, и я не полез. А Васильич — полез. Поэтому мы с тобой сейчас вкалываем, а он в Ганзу катается и щеки надувает, генподрядчик хренов! Конечно, наглость! За то, наверное, он Сомову и приглянулся. Федька-то тоже из таких. Знать, почуял родственную душу… Да они и по батюшке одинаково — тот и этот Васильичи. Сбратались.

Смена уже почти закончилась, когда к стремянке подбежал парнишка, которого за шустрость сделали станционным курьером.
— Начальство идет! Встречайте! — закричал он.
— Бушлат подберите! Кто эту рванину на проходе бросил? — засуетился бригадир, придирчиво осматривая свою территорию. — Убирали-убирали, мусор тачками вывозили, а чуть отвернешься — рухляди накидают!
— Пойду, отнесу в палатку бушлатик-то, — лениво протянул Прокоп.
— Зачем? Просто с дороги прими, — бросил ему бригадир. — Или ладно, если уж идешь, воды прихвати, а то что-то в горле от табака буржуйского с непривычки першит.
— Ага…

Пока рабочие сидели на сложенных досках, косясь на начальство и сохраняя настороженное молчание, Сомов вместе с их бригадиром и неугомонным Васильичем придирчиво осматривали восстановленное панно «Слава труду». Охрана, без который секретарь Северной партячейки с недавних пор не показывался на людях, отодвинулась в сторонку, чтобы не мешать обзору.
Хотя бригадир и нервничал, умом он понимал: придраться не к чему. Сорванная с петель гермодверь на своем месте, запоры укреплены, слабые места закрыты стальными коробами. Панно на полукруглой стене отмыто, отчищено, выбоины почти везде заделаны. Оставалось только затонировать многочисленные светло-желтые следы шпатлевки, которые сейчас пятнали лица колхозниц и тела рабочих. Федор не без основания полагал, что такие высокохудожественные произведения способствуют делу воспитания куда лучше столь любимых Лыковым дурацких лозунгов на красных тряпках, развешанных по его приказу даже в туалетах.
— Хорошая работа, — говорил Сомов. — Хвалю, товарищи! Вот видите, как быстро может возрождаться красота под руками коммунистов! Сколько ни пытался коварный враг ее разрушить, а ничего у него не вышло! Это, товарищи, символично! Так же и наша жизнь скоро наладится!
— Служим коммунистической партии! — прораб краснел от радостного смущения и переминался с ноги на ногу, не зная, что еще сказать. Впрочем, Сомов уже повернулся к Васильичу:
— Смотри, товарищ Красновский, не давай кровопийцам спуску! Все до последнего гвоздя с Ганзы вытряси! — сказал начпартии, улыбаясь. — А тут у вас что?..
— Вот любопытный! — процедил пацан, глядя на Федора. — Что тут? Что там?
— Да тихо ты! — шикнул на парня один из работяг. — Охрана услышит — неприятностей не оберешься… Еще и нам из-за тебя, дурака, достанется!..

— Эй! — часовой быстро подбежал к охраняемой им дрезине, которая стояла в начале северного туннеля. — Ты чего здесь забыл?
— Да вот, правительственный тарантас осмотреть пришел, на предмет поломок и общей профилактики механизьму, — работяга в засаленном бушлате поднялся с колен и развел руками. — Может, починить чего надо?
— Иди отсюда, чинильщик! Думаешь, товарищ Сомов на развалюхе ездит? Чего надо, все давно на Красносельской сделали! Ну? Чего встал?! — Часовой сдвинул брови и ткнул в сторону незнакомца штыком, но тот вовремя отпрянул, заворчав:
— Осторожнее, товарищ, бушлат не казенный!
— Давай-давай, топай, обормот!
Красноармеец проводил мужичка недовольным взглядом и вернулся к разговору с часовыми блокпоста.

— Прокоп идет!
— Тебя только за смертью посылать!
— Где бродил, в горле уж пересохло!
Действительно, поднявшись по лестнице на площадку второго яруса, к рабочим медленными шагами приближался их сотоварищ. Руки Прокопа скрывались все под тем же дырявым бушлатом, который он зачем-то нес перед собой.
— Зачем он воду накрыл? Запрещено, что ли, воду пить? Или он чего поинтереснее принес? — подмастерье бросил быстрый взгляд на прораба с кучкой руководителей. — Кажись, уже уходить собрались. Вот примем граммов по сто, и за работу… Дядь Прокоп, а чего так долго-то? А?
Мужчина шел медленно, будто был нездоров. Губы его постоянно двигались, лицо побледнело.
— Прокопыч, ты не заболел часом? — окликнул коммуниста один из работяг.
Взгляд Прокопа был прям, но смотрел он мимо, как будто сквозь коллег по строительному делу, строго на товарища Сомова.
— Дядь Про… — пацан осекся, когда поравнявшийся с ним Прокоп уронил замасленный бушлат на пол. В руках мужчина крепко сжимал обрез охотничьего ружья.
Грохот дуплета оглушил и парализовал рабочих. Картечь вылетела из стволов почти одновременно. Сомов упал, работяги тоже попадали на пол, кто где сидел. Раздался сдавленный стон, затем крик. Прокоп, переломив обрез и на ходу доставая из кармана новые патроны, кинулся к лежащему Федору. Начпартии был придавлен мертвым прорабом, но сам, по счастливой случайности, остался невредим. Коммунист попытался скинуть с себя тяжелое тело, но черный взгляд обреза заставил его замереть.
Федор не мог произнести ни слова.
— За Революционный фро… — Прокоп не договорил, так как на его затылок обрушился тяжелый удар.
— Ты что же это, ирод, делаешь?! — за спиной убийцы стоял Васильич с тяжелым прави  лом в руке.
Наконец-то очухавшаяся охрана не дала злоумышленнику встать: сразу несколько пуль отбросили его на брусья, сложенные у колонны. Брызнувшая кровь заплевала дерево багровыми каплями. В воздухе застыла густая пороховая дымка.
— Федор Васильевич, с вами все в порядке? — один из патрульных кинулся помогать Сомову подняться.
Начпартии оттолкнул солдата:
— Идиоты! Какого… стреляли?! Раньше надо было проявлять бдительность! Этого урода — он кивнул на безжизненно распластанное тело Прокопа, — срочно в лазарет, под усиленным конвоем. Головой за него ответите! — Сомов говорил тихо, но четко. — Что хотите делайте, но узнайте, по чьему приказу подлец решил поохотиться на руководителя Партии… Погибшего похоронить с почестями. Васильича представить к награде. Львовский! Да где он?! Львовский!!! Дрезину подавай!
— Товарищ начпартии, — залебезил прибежавший откуда-то водитель, — транспорт не на ходу…
Лицо Сомова исказила такая яростная гримаса, что окружающие постарались отодвинуться хотя бы на метр, чтобы не попасть под горячую руку.
— То есть пока  не на ходу… Сейчас растяжку снимут…
— Растяжку?!! — Федор рвал и метал. — Какую, мать вашу, растяжку?! Какую растяжку, я тебя спрашиваю!
— Да мужик там какой-то все крутился. Говорил, дрезину осмотреть… А сам… Ой! Товарищ начпартии, это он! — Львовский во все глаза таращился на стонущего Прокопа, которого как раз поднимали трое бойцов.
— Осмотрел?
— Что?
— ОСМОТРЕЛ дрезину-то?
Львовский опустил глаза, не выдержав прямого взгляда Федора.
— Он под ваше сиденье гранату примотал и проволочку к заднему мосту пустил, чтоб, когда тронемся, она на ось накручивалась, а потом… В общем…
— Мудаки! Распустил я вас, разбаловал… Ну ничего, завтра же все у меня на Лубянку отправитесь! — бросил начпартии и быстрым шагом направился к блокпосту.
— Васильич, ну ты даешь! Как ты смог? Как догадался? — воскликнул один из мастеров, когда к людям стал возвращаться дар речи. — Я вот до того напугался, чуть в штаны не наделал…
— Кому рассказать — не поверят… — прошептал подмастерье, глядя, как убитого бригадира накрывают ватником Прокопа.
— Да как-то само вышло… — ответил Васильич, взъерошив пареньку волосы. — Еще удивляюсь, как это меня самого не зацепило? Картечь-то вот так перед носом пронеслась… Теперь вот что, мужики. Вместо погибшего Смирнова бригадиром назначаю Кашина. А вечером, после смены, чтоб все написали объяснительные на имя товарища Сомова: когда с Прокопом познакомились, что он в бригаде говорил, с кем общался… Хотя все едино, особисты теперь затаскают. Ну да попробую вас хоть от кутузки отбить, — Васильич покачал головой. — На что только люди не решаются… Чего ему не хватало?.. Ну, за работу. Стены к вечеру должны быть заделаны!

* * *

Гонец, приносящий дурные вести, за них не в ответе. Простая и, наверное, бесспорная истина. Низложенный партийный босс Анатолий Лыков, потерявший все и объявленный на Красной ветке врагом народа, смотрел на морщинистого мужичка, жадно дожидающегося обещанной награды, и прилагал немалые силы, стараясь не сорвать зло на глупом курьере. А тот искренне не понимал, почему бессмысленная фраза «рыба сорвалась с крючка» так расстроила адресата. Ну, сорвалась и сорвалась, с кем не бывает? Хотя лично он рыбу, пойманную на поверхности, есть бы не стал… Впрочем, чужие расстройства мало волновали курьера. У сообщения, даже самого короткого и лишенного смысла, есть своя цена. Раз доставлено и в срок — извольте расплатиться.
— Двадцать пять патронов, — мужичок упрямо повторил размер вознаграждения, полагающегося за срочную доставку.
«А ведь он даже не подозревает, что я могу достать из кобуры пистолет и засадить ему пулю промеж тупых глаз!» Лыков медленно провел пальцами по аккуратно ухоженной бородке, плавно массируя кожу под ней, и прикрыл налитые кровью глаза. Люди, хорошо знающие бывшего начстанции Сталинская, без труда бы распознали в этих движениях угрозу — за внешним спокойствием скрывалась надвигающаяся буря. Анатолий Тимофеевич прилагал последние усилия, чтобы не сорваться, укротить бешенство, рвущееся наружу. Его характер не слишком-то легкий и в лучшие времена за последние месяцы очень  испортился.
Однако бедняга, доставивший плохие новости, — вернее, очень-очень  плохие новости, — ничего не ведал ни о привычках товарища Лыкова, ни о его крутом нраве, да и про самого товарища Лыкова слыхом не слыхивал. Он видел перед собой лишь ломающего комедию пожилого бородатого дядьку — по виду зажиточного проходимца или бизнесмена, как они нынче себя называют, — не желающего оплачивать его услуги.
— Слышь, господин хороший, некогда мне с тобой лясы точить, — предпринял очередную попытку курьер. — Я свое дело сделал, так что гони четвертачок!
«Толя, не делай этого!» — в отчаянии воззвал к разуму внутренний голос, но было уже поздно. Рука Лыкова сама собой, без лишних команд со стороны мозга, извлекла из-за пазухи тощий мешочек с патронами и швырнула его в ближайшую урну. Эту барскую привычку он перенял у высшего ганзейского начальства, щедрого на премиальные. Только вот получать их люди были вынуждены в крайне униженном положении. Чтобы не вздумали возгордиться или, не дай бог, почувствовать себя незаменимыми.
Гонец недовольно прищелкнул языком, но за мешочком все-таки потянулся — трудовому человеку не привыкать к барским заскокам.
Схватив бедолагу за волосы, Лыков резким движением буквально насадил курьера лицом на свое выставленное колено. Он не мог точно сказать, показался ли ему треск ломаемых носовых хрящей или нет, но несчастный мужичок заверещал так отчаянно и громко, что заглушил все прочие звуки.
Наказание помогло снять напряжение, гнев и злость утихли в одно мгновение, будто секунду назад и не терзали весьма расшатанную нервную систему бывшего партийного начальника. Лыков нанес скрючившемуся на земле придурку еще несколько ударов ногой, но уже не из-за бурлящего в крови адреналина, а лишь затем, чтобы заставить заткнуться.
Удары достигли своей цели, и гонец, доставивший дурные вести, наконец замолк. Похоже, отрубился, малахольный…
Разум, очистившийся от помех-эмоций, судорожно пытался сообразить, что же делать дальше. Покушение на Сомова провалилось — именно это означала зашифрованная фраза, стоившая курьеру сломанного носа и, возможно, пары трещин в ребрах.

В изгнание Лыкову удалось прихватить совсем немногое, основные богатства остались на родине. Да и правительству Ганзы пришлось щедро «позолотить ручку» за предоставление убежища и в перспективе получение полноправного гражданства Кольцевой линии. И все же даже того, что осталось, одинокому старику хватило бы на несколько месяцев безбедного существования. Но главным для Анатолия Тимофеевича по-прежнему оставалась месть ненавистному Сомову. А после того как план захвата Комсомольской-радиальной провалился, жажда мести лишь усилилась. Только вот Ганза, получив ощутимый щелчок по носу, отныне не хотела и слышать имени Лыкова. Хорошо еще, что торгаши не догадались сделать его козлом отпущения! И Анатолий решил действовать иным путем. Правда, выяснилось, что организация заказного убийства — дорогое удовольствие, а организация заказного убийства высокопоставленного и хорошо охраняемого лица — дорогое удовольствие в энной степени. Наведя справки, Лыков выяснил, что услуги обитателей Бандитского Треугольника поставят его на грань нищеты, а искать профессионала со стороны было некогда, да и небезопасно. Взяв все это в расчет, Анатолий Тимофеевич решил обойтись своим, местным, с Красной ветки. Но ведь недаром говорят: скупой платит дважды! В итоге получалось, что и цель не достигнута, и в бюджете все равно огромная дыра… Плохо! Отвратительно! Просто ужасно!
Лыков посмотрел на доходягу, валяющегося на полу без сознания, и почувствовал необъяснимую, какую-то извращенную, совершенно иррациональную зависть. Пройдет минут десять, и мужичонка очухается. Сломанный нос заживет через месяц-другой, и вернется курьер к своей непритязательный и донельзя простой, как две копейки, жизни. А большего ему и не надо — на еду и кров хватает, самка, поди, под боком есть, такая же одноклеточная, как и он сам, любимые дети-дебилы, которые нарожают обожаемому папочке внуков-имбицилов. И будет все счастливое семейство до скончания века благодарить милосердную судьбу за то, что помогла основателю династии недоумков пережить страшную Катастрофу… Хорошо живется непритязательным и примитивным. Жаль, что нельзя по одному хотению деградировать до уровня такого вот сброда…
Лыков вздохнул. Присел рядом с курьером, несколько секунд внимательно изучая его окровавленную физиономию.
— Нет, родной, так не пойдет. Ты будешь наслаждаться свинотным существованием, пока товарищ Лыков ломает голову, как ему вернуть потерянную власть. Разве это справедливо? Мы, коммунисты, всеми фибрами идеологически подкованной души выступаем за всеобщее равенство. Если мучается товарищ Лыков, то почему безродная скотина, извини, не знаю твоего имени, должна в это время тискать толстуху жену и учить уму-разуму своих ублюдков?
Анатолий потянул за безвольную руку лежащего. Сначала взялся за левую, но потом передумал. Приложил правую ладонь гонца к бетонному полу, тщательно выпрямил скрюченные пальцы и, несколько секунд полюбовавшись получившейся картиной, поднялся на ноги. Еще через мгновение твердый каблук дорогих кожаных туфель опустился на распростертую ладонь жертвы. И на этот раз кости хрустнули совершенно отчетливо, не оставив сомнения в эффективности удара.
— Надеюсь, ты правша… был. Трудна жизнь калеки, но жизнь — вообще трудная штука. Даже у созданий типа тебя…
Пора было уходить с чужой станции. Зря он, конечно, так наследил с никчемным курьером, но, учитывая бесславный провал операции по уничтожению Сомова, делать здесь больше нечего.
«Переходим к плану „Б“, — Анатолий криво усмехнулся. — Дело за малым: разработать его и воплотить. И на этот раз — без проколов и неудач…»

* * *

Возвращаясь в подсобку, которая служила егерям общей спальней, Кирилл был изрядно пьян и не обращал внимания на окружающих. Впрочем, судя по всему, на Таганской уже распространился слушок, что юноша находится под опекой Вотана. А уж с одноглазым вожаком егерей и его командой местная шпана предпочитала не связываться.
Алкоголь действовал неправильно. По крайней мере, не так, как надеялся Зорин. Сначала вместо правильной пьянки в сугубо мужской компании Сигурд зачем-то притащил уродских девок (ну кто его просил?), а теперь и вовсе тоской накрыло, что называется, по самую макушку. Сколько понадобиться времени, чтобы все забыть, зажить нормальной, спокойной жизнью без пресса страшных воспоминаний? Но вот в голове замерли все мысли и установилась долгожданная тишина.
— Под ноги смотри, придурок! — хриплый голос, пришедший откуда-то снизу, отвлек Зорина. На гранитном полу, возле очередного питейного заведения, сидел грязный, замызганный пьянчужка.
— Прошу п-прощения, — пробормотал молодой человек. И напрасно — хотя он даже не задел злобного бродягу, тот, почуяв слабину, разошелся:
— Очки надень, задрот! Понаехали, дебилы! Что ж вы сюда все претесь? Ганза не резиновая, все отребье не влезет!
Это было уже чересчур, и Зорин бесцеремонно уставился на брызгающего слюной пропойцу: торчащие из-под древней вязаной шапочки недлинные волосы, растрепанная борода с проседью, но не косматая и бесформенно-огромная, как полагается любому уважающему себя бомжу, а относительно короткая, помнящая бритву и ножницы. Внимательный, настороженный взгляд из-под густых бровей. Не забитый или запуганный, а скорее выжидающий, чуть ли не оценивающий. Видать, только начинает свой непродолжительный путь на социальное дно, еще не успел потерять человеческий облик… А еще он кого-то сильно напоми…
— Твою мать! — от неожиданной догадки у Зорина затряслись руки, кадык нервно заходил вперед-назад. — Твою! Мать!
Кирилл резко шагнул навстречу бродяге, забыв о брезгливости, схватил его за горло и рывком вздернул с земли.
— Сука! — Зорин ждал, что в нос ему ударит мерзкий, чуть сладковатый запах давно немытого тела, готовился получить ударную дозу многодневного запойного  перегара. Но дергающийся в его хватке мужик не пах абсолютно ничем, даже той бодягой, бутылка из-под которой осталась внизу, рядом с насиженным бомжовым местом. — Убью, мразь! Отец не добил, а я добью!
— Зорин, Зорин! Хорош! Отпусти меня! Что ты накинулся на старика?! — в вопле пьяницы послышались панические нотки.
Они придали Кириллу сил и злости, он ощутил обычно чуждый ему азарт — кровавый, исполненный мстительной жестокости.
— Это ты-то старик? — Зорин впечатал молящего о пощаде в стену и нанес ему удар под дых. Вопль тут же превратился в хрип. — В пенсионеры подался?!
— 3-зорин…
— Двадцать лет уже Зорин!
— Кирюша, пусти, пожалуйста, Кирю…
— О, даже имя мое вспомнил? — юноша смотрел на врага в упор, не мигая. — Похвально для старика.
— Мне нужно тебе сказать…
Их головы соприкоснулись; две пары глаз — бегающие, загнанные, и неподвижные, как у змеи, налитые кровью и ненавистью — оказались напротив друг друга. Зорин, единственный наследник своего героического отца, предательством лишенный всего, и Лыков, некогда коммунистический лидер, утративший силу и власть.
— Говори, товарищ  Лыков. Чего морщишься? Надоело быть товарищем, так подался в господа? — Кирилл чуть отстранился и выразительно осмотрел своего противника. — И как оно, нравится? В глаза мне смотри, подонок! Нравится, спрашиваю?!
Что-то мелькнуло в глубине лыковских зрачков, на неуловимую долю секунду загорелся и тут же потух неясный огонек. Ярость? Желание убить?
— Может, ты ждешь, чтобы простой красноармеец Зорин поклонился в ножки ганзейскому господину Лыкову? Ты скажи, не бойся. Я за правду не убиваю… Я тебя за другое  убить хочу!
— Задыхаюсь! Мне… трудно дышать… я… болен… — в расширившихся от страха зрачках новоиспеченного гражданина Ганзы не осталось и следа от таинственного огонька, только готовность унижаться и вымаливать себе жизнь. Жалкие минуты жалкой жизни.
— Знаешь, а я даже рад, что мы встретились, — Кирилл ухмыльнулся. — Очень приятно видеть тебя таким. И мой отец, погибший как герой, защищая родную станцию, был бы рад. Рад видеть, что предатель получил по заслугам! Потому что самая ужасная смерть лучше такой  жизни!
— Я… знаю! Но… моя дочь…
Теперь уже дыхание сбилось у Зорина. После неудавшегося самоубийства он старался не вспоминать об Ирине. Вот уже месяц, как она перестала ему сниться. Вот, кажется, сегодня в первый раз он подумал о бывшей любви, и то лишь потому, что имя шлюхи напомнило… И вдруг, через неполный час, такая невозможная встреча! И опять Ирина…
— Что твоя дочь?
— Сомов… — слова никак не шли из горла Лыкова, застревали, упирались, отказывались ему подчиняться.
— Да ты живее можешь?!
— Он убил моего Петю… сына… А теперь… забрал последнее… Ирину.
Кирилл молчал, стараясь успокоить бешено забившееся сердце, и ждал.
— Я не могу умереть… зная, что моя девочка… отдана врагу… что она целиком в его власти… Ты прав… я все потерял… но это единственное… что еще можно исправить… Нужно ее… спасти… ты можешь помочь…
— Что ты мелешь, старый дурак?! — Зорин чувствовал, что насквозь лживые речи спятившего предателя должны вызывать в нем злость, ненависть, но не ощущал ничего, кроме трепыхания сердца и стука крови в висках. Он накручивал себя, распалял, жаждал трезвости и ясности мысли, но получилось совсем неубедительно — даже для самого себя.
— Да мне дела нет до Сомова, а тем более — до твоей дочери! — проговорил Кирилл через силу, наконец-то убирая руку с горла Лыкова.
— Ты молодой и, прости, глупый! — восстановив дыхание, Анатолий заговорил горячо, с невероятным надрывом. — Боже мой, какой глупый! Ты ничего не знаешь и не понимаешь! Позволь мне тебе объяснить, давай поговорим!
— Мы уже говорим, — Зорин косо ухмыльнулся, но голос выдавал его волнение.
— Отпусти меня. Зайдем в бар. Сядем… спокойно… не спеша… Нам необходимо очень многое обсудить, — Лыков вновь задыхался, давясь короткими, рублеными фразами, хотя пальцы Кирилла убрались с его шеи.

Анатолий Лыков украдкой поглядывал на своего собеседника. Сын некогда самого грозного и опасного, а ныне мертвого врага сильно изменился. Раньше мальчишка казался Анатолию желторотым сосунком, не способным ни на что серьезное, мало-мальски мужское. В сравнении с родным Петей — сильным и опытным бойцом, вражеский сыночек казался задохликом, бесполезным бременем на шее Зорина-старшего. Не выглядел он суперменом и сейчас — ни богатырской стати, ни бугрящихся мышц. Но, все-таки приходилось признать, зоринское отродье стал другим. В глазах светилось поменьше дури — не той молодой и озорной, что была у Пети, а бессмысленно-интеллигентской, так свойственной слабакам, никогда не знавшим настоящей жизни. Смерть папаши, предательство обожаемого Сомова и изгнание не могли пройти даром, не оставить печати на этом еще не взрослом, но уже и не детском лице.
Лыкову не было нужды врать самому себе, он прекрасно понимал, что сидящий перед ним Зорин-младший заматерел, несчастья его не сломили, хотя, по всем прикидкам, должны были. Нет больше инфантильного юнца, которого всякий способен обвести вокруг пальца. Ирина смогла, Сомов смог, но ему, Анатолию Лыкову, достался не юнец, а наученный горьким опытом, ничему не верящий человек, уже почти мужчина, боец…
Анатолий не сдержался и едва заметно улыбнулся собственным мыслям.
— Чего скалишься, вражья морда? — подвыпивший Кирилл все еще продолжал борзеть, но уже без прежнего запала. И Лыков это отлично видел.
— Я предлагаю тост. Подожди, Кирюша, не перечь раньше времени. Эта война лишила нас самых важных людей: тебя — отца, меня — сына. Отвернулись от проигравших и живые, но сейчас не о них. Давай помянем наших с тобой мертвых? За Ивана Зорина, за Петра Лыкова!
Кирилл несколько секунд колебался, решая, то ли послать Анатолия, то ли… И все же он взял рюмку, не чокаясь, как и полагается по давнему печальному обычаю, выпил до дна.
— За мертвых.
Лыков последовал его примеру:
— За мертвых.
Несколько минут сидели, не произнося ни слова, и каждый думал о своем, вспоминая собственную беду. Первым молчание нарушил Анатолий:
— Вину перед сыном, которого отпустил на смерть, я искуплю лишь тогда, когда отомщу его убийце. Собственно, об этом я с тобой и хотел потолковать. Нас многое разделяет, но враг у нас с тобой теперь общий. Это ты понимаешь? — он остановил пытавшегося что-то возразить Зорина жестом руки. Жест получился властным, даже чересчур властным и никак не вяжущимся с тем образом, что Лыков талантливо разыгрывал перед Кириллом последние полчаса.
Прибытие на Таганскую нежданного гостя Анатолий заметил в самый разгар тяжких раздумий о том, что делать дальше и где взять новое орудие для планов мести. Появление Кирилла было словно ответом на горячие мольбы атеиста Лыкова, обращенные ко всем силам, которые еще властвуют над этим несчастным, вывернутым миром. И Анатолий принялся ковать железо, пока оно горячо: немедленно перевоплотился в жалкого пьянчужку. Купленная за несколько патронов омерзительная рванина с плеча настоящего бомжа (тот даже зачем-то представился покупателю, и его имя, Аристарх Илларионович Северцев, настолько рассмешило Лыкова, что он накинул одну пульку сверху) позволила добиться необходимого правдоподобия. Довершил дело простейший грим: пыль, втертая в волосы и в кожу, темные круги вокруг глаз да немного прогорклого сала, позволившего растрепать аккуратно подстриженную бороду и шевелюру, разделив их на неравные, слипшиеся в колтуны пряди…
«Что приходится вытворять, что терпеть! — рассуждал по себя Лыков. — Шмотки с чужого плеча — особенно с такого  плеча, грязного и вонючего! — буквально жгут тело. А насекомые, которыми кишит эта рвань, явно пришли в восторг от моего здорового и относительно нестарого организма! Еще бы! Прежний-то обитатель был невкусный и пахнул скорой, отвратительной смертью… Но что за чушь лезет в голову, когда надо стать предельно внимательным, не допустить ни малейшей ошибки! А я расчувствовался, потерял концентрацию! Пора гасить ненужные и вредные для дела эмоции, а то так и сдохну тут, всеми забытый и никому не нужный. Да еще в эдаком… саване!..»
Но, как бы ни ужасался в душе Лыков, он всегда помнил: политиками не рождаются, а становятся. И если есть хотя бы призрачный шанс вернуть все потерянное, попутно отомстив, то эта цель стоит, чтобы за нее немного пострадать. Ключ от всех дверей находился прямо перед ним. Кирилл Зорин, сын заклятого врага, — средство, которое вернет ему, Лыкову, утраченную власть. Это мощный инструмент, который нечаянно и негаданно попал в нужные руки. Осталось только правильно и с умом им распорядиться. А уж низвергнутый правитель Сталинской, бывший секретарь севера Красной ветки умел распоряжаться нужными людьми с умом. Да, собственный сын однажды подвел его, проиграв дуэль, на которую было поставлено все, но сегодня, с сыном врага, Анатолий Лыков ошибок не допустит!
— Кирюша, пожалуйста, не перебивай, — жалобно попросил он, поспешно исправляя оплошность с жестом. Бомжовский маскарад был удобен, еще рано раскрываться и демонстрировать силу там, где нужна униженная слабость. Анатолий хорошо знал породу чистоплюев, к которым относился младший Зорин. Такой даже пьяным не станет добивать беспомощного старика. Идиотский кодекс чести, позволяющий убить равного, но предписывающий жалость к слабакам.
«На дурака не нужен нож» — откуда это? Запамятовал… И на Кирилла найдется… не нож, правда, а более хитрое оружие.
— Мне недолго осталось. Ганза использовала меня и вышвырнула на обочину жизни. Ты знаешь, что такое обочина? Не важно. Я оказался на самом дне, ниже уже некуда. Даже ад, если он и правда есть, не страшен, потому что я уже в нем. Не думал, что когда-нибудь признаюсь в таком, но я хочу смерти! Хочу избавиться от всех мук, от бесконечных унижений! Жить на дне тяжело, зато умереть никакого труда не составляет. У меня туберкулез или похожая на него дрянь. Название особой роли не играет… Какая разница, от чего подохнуть?
— Зачем мне все это знать? Если вымаливаете…
От внимания Лыкова не ускользнуло, что Кирилл перешел с хамского «тыканья» на нормальное уважительное общение.
— Подожди, я прошу тебя! — голос Лыкова сорвался на фальцет. Ему стоило больших, а главное заметных усилий, чтобы успокоиться. — Я беззащитен перед тобой, но… Иришка и Федор Сомов — вот два человека, которые не отпускают меня отсюда. Как мне нужна твоя помощь!
Кирилл не ждал, что Лыков заговорит о ней,  и вздрогнул, услышав имя. И его реакция не осталась незамеченной. Старый лис мысленно ухмыльнулся: приятно читать других, как раскрытую книгу.
Зорин только собирался возразить, что Ирина никогда его не любила, а потому никакой помощи ей и — уж тем более! — ее отцу он оказывать не намерен, как Анатолий продолжил:
— Ирина… она ведь никогда не любила тебя. Не любит и сейчас, — Анатолий ступил на зыбкую поверхность чужих, до крайности обостренных эмоций и понимал, что каждый следующий шаг может привести к взрыву. Опасна работа сапера, особенно когда вместо простых и незатейливых мин имеешь дело с человеком — существом чрезвычайно запутанным и непредсказуемым. — Не знаю, что между вами было, но это точно не любовь, поверь мне. Я воспитывал Иришку, с раннего детства прививал ненависть к врагу. А ты враг, пусть не классовый, не идеологический. Но что это меняет? Моя девочка просто боролась за выживание, как умела, используя все возможные способы.
Кирилл больше не перебивал, сидел молча, опустив глаза. Глаза же Лыкова, напротив, напряженно работали, отслеживали малейший жест, каждый вдох и выдох Зорина: нервную пульсацию вздувшейся на его виске вены, капельку пота, блеснувшую на лбу, пальцы, судорожно ухватившиеся за край стола, скулы, под которыми постоянно двигались желваки, плотно сжатые губы и чуть подрагивающие веки. «Открытая книга, — удовлетворенно повторил про себя Анатолий. — Но нельзя бесконечно возить наждачкой по обнаженным нервам, боль следует чередовать с целебными, чуть подслащенными „пилюлями“». Поэтому он рискнул накрыть ладонь Зорина своей и доверительно глянул ему в глаза, снизу вверх.
— Только ведь и Сомова она не любит. Все та же стратегия выживания, ничего личного, как говорится. Что будет с ней, дочерью врага народа, едва она лишится могущественного покровительства? Ты умный мальчик, ты знаешь правильный ответ. Выбери она тебя,  Сомов снес бы вас обоих — он гораздо сильнее и опытнее, ты должен это признать. Ирина девочка разумная, сумела вовремя разобраться в ситуации и предпочла меньшее из зол. Федора. Но и к нему не испытывает ничего, кроме ненависти и отчаянного желания выжить. Я знаю, о чем говорю, Лыковы умеют бороться. Ты видел дуэль, видел, как до последнего бился Петя. Он проиграл — и заплатил за проигрыш жизнью, а Ирина проигрывать не собирается. Она не воин и не солдат, но она Лыкова, настоящая Лыкова, до кончиков ногтей, и тоже будет биться до последнего.
«Слишком много информации, надо дать малышу переварить услышанное». Лыков умолк, ожидая реакции своего собеседника.
— И чем она отличается от шлюхи в баре? — голос Кирилла прозвучал глухо. — Получается, та и другая продают свое тело и предают, если это выгодно…
«Какой предсказуемый мальчуган. На дурака не нужен нож…» — вслух же бывший начстанции Сталинской произнес:
— Она не предавала тебя. Нельзя предать врага. А ты всегда был для нее врагом.
Лыков стянул с головы опостылевшую бомжовскую шапочку, расправил взлохмаченные волосы, привел в порядок бороду, за которой всегда старательно ухаживал и которой не без оснований гордился. Пришло время преображения: опустившийся бродяга свою роль сыграл, пора выводить на сцену «союзника». Уверенного, дальновидного, мудрого.
— Кирилл, давай засунем бабские эмоции подальше и поглубже? Ты в первую очередь сын коммунистического лидера, и не имеет значения, что мы с Иваном враждовали. Любит, не любит — это для простых смертных. Таким, как мы, пристало мыслить иными категориями.
Легкая встряска подействовала на Зорина отрезвляюще. Он давно протрезвел и сейчас напряженно слушал. Разговор отнюдь не оказался беспредметным, как юноша представлял поначалу, а собеседник, кроме вполне ожидаемой ненависти, стал вызывать и некоторое любопытство.
Информация — весьма забавная штука. Что не купишь за деньги, вполне можешь оплатить интересными фактами. Лыков привлек столь нужное ему внимание и теперь собирался конвертировать полученное в конкретные решения и действия.
— Прежде чем сдохнуть от туберкулеза, я хочу разобраться с двумя незаконченными делами. Как политик, пусть и бывший, я признаю поражение от «дуэта» Зорин — Сомов. Несмотря ни на что, дуэль была честная. Мне не нужна власть, пойми! К чему она умирающему? Да и товарищ Москвин уже не вернет былое расположение человеку, прилюдно объявленному врагом народа. Потому к тебе лично никаких претензий я не имею. Меня заботят другие материи. Как мужчина, как отец, я должен обеспечить будущее своему единственному оставшемуся ребенку. А с Федором Сомовым, как бы высоко он сейчас ни взлетел, у Ирины будущего нет. Спросишь, почему? Во-первых, Сомов любит только Сомова. Это ты, надеюсь, уже уяснил. Во-вторых, он известный бабник и, когда Иришка ему надоест, легко избавится от «неблагонадежной» супруги. В конце концов, есть достаточно дочек руководителей, имя которых не запятнано предательством. И как только это случится, моя девочка будет обречена. Не вдаваясь в детали, я собираюсь помочь ей перебраться на более безопасные станции. Пока ни о чем не спрашивай, конкретика будет только отвлекать. Это первое и самое важное дело. Второе и последнее: да, дуэль была честной, и власть на законных основаниях перешла победителю, но, опять-таки, как отец, я не обязан прощать убийцу своего сына. И я не прощу! Против обычаев, справедливости и здравого смысла, но Сомова я покараю, Петя будет отомщен. Об этом я поклялся на его могиле и слова своего не нарушу!
Лыков сильно закашлялся, и все никак не мог остановиться. Он кашлял до тех пор, пока не прочитал на лице Зорина брезгливое и явственное «старик-то, того и гляди, прямо сейчас загнется от своего туберкулеза». Театру одного актера и единственного зрителя требовался срочный антракт — измученное горло просило пощады. Анатолий утер выступивший на лбу пот и через силу извинился за неприятный «инцидент».
— Чертова хворь… Один знакомый бродяга сказал, что однажды кашель меня победит — я просто не смогу его остановить. Умру от удушья, захлебываясь собственной кровью…
— Какой же помощи вы от меня ждете? — Зорин прищурился.
— Ты же не лекарь…
— Лыков, вы знаете, о чем я говорю! — в словах Кирилла зазвенел металл. — Ирина и Сомов!
«Ха, кажется, недоросля проняло!» Лицо Анатолия приняло страдальческий вид:
— Знаю, Кирюшка, все я знаю. Боюсь, во всем Метро нет такого лекаря, который справился бы с этой напастью. Кстати, что бы ты ни думал, встречи с тобой я не искал. Наоборот, узнав, как с тобою поступил Сомов, искренне считал, что твоя буйная головушка давно пропала. Ты прости старого, но интриги, политика и прочая подковерщина — не твое. На этом поле хитрожопого Сомова тебе ни за что не обыграть. Ни опыта не хватит, ни мозгов, ни здорового цинизма. Однако встрече, негаданной и нежданной, я рад. Знаешь, я ведь, как и твой отец, никогда не верил в счастливые случайности, совпадения и прочие «знаки свыше». Но это… — Лыков задумался. — Хрен его разберет, что это. Уверен, что-то важное, возможно даже — переломное. Не сводит судьба людей просто так, поверь моему опыту. Мне от тебя ничего не надо — ты не спасешь Ирину, не убьешь Сомова, не излечишь меня от смертельной болезни. Но когда все… закончится, прошу — встреться с ней еще раз. Уже не как враг, пусть вся вражда останется там, на Красной ветке, в далеком прошлом. Встретьтесь просто как мужчина и женщина. Я бы желал своей девочке, которая, если все получится, окажется одна на чужбине, надежного и хорошего парня. Ты хороший парень, ты умеешь прощать и любить… Я опять говорю, как отец, ничего другого у меня не осталось. Как отец, хочу отомстить, как отец, хочу счастья своему последнему ребенку. Не знаю, примет ли она тебя, женское сердце всегда потемки, даже для родителей этой женщины, но обещай хотя бы попытаться…

Распрощались они мирно. Погруженный в свои мысли Кирилл чуть было не протянул Лыкову руку, но вовремя спохватился и ограничился более подобающим случаю кивком.
Глядя в спину удаляющему Зорину, бывший глава Сталинской не мог сдержать довольной улыбки. Экспромт удался, хотя Лыков надеялся, что Кирилл проявит больше энтузиазма. Но так или иначе, а нужная информация достигла нужных ушей. Посмотрим, сколько времени будет бродить закваска, как скоро парень почувствует, что не сможет ни спать, ни есть, а только думать, вспоминать, снова думать… Пусть думает! Сомнения и неуверенность, помноженные на юношеский максимализм и дурацкую любовь, — лучший фундамент для амбициозных планов мудрого игрока. А в том, что он снова в игре, Анатолий Лыков не сомневался ни на секунду.

Глава +2
ПУЩЕ НЕВОЛИ

Я никому не хочу ставить ногу на грудь…
Виктор Цой, «Группа крови»

Стреляй навскидку, делись отдачей с тем, кто в бочину поймал свинец.
Одни смеются, другие — плачут, но в каждом стойле полно свиней.
И что им бисер, когда есть трассер, а жалость к ближним давно мертва?
Когда в карманах не голый Вася — валюта звонкая семь-шесть-два?

Пусть кружит жертва в последнем танце, не вызывая тоски в душе,
Стреляй, не думай, что, может статься, ты сам уже нацепил мишень.
И кто-то более беспринципный через мгновенье нажмет курок.
Когда ты так умудришься влипнуть, то осознаешь, кто здесь урод.

Охота пуще, когда ты — пища. Но кто кому боевой трофей?
Погибель в оптику взглядом рыщет и ставит крестик в пустой графе.
И с неба зыркает Главный Егерь — раввин пустующих днесь равнин —
Как злобно скалятся человеки и моют руки в чужой крови…

На Таганской-кольцевой творилось что-то невообразимое. Такое количество радостно-пьяных компаний, которые оккупировали почти все местные заведения, Кириллу встречать еще не приходилось. Причем все были вооружены. Нет, боеприпас, конечно, был тщательно конфискован при въезде на станцию, но прочая охотничья снасть осталась при них. Было впечатление, что собрались они с единственной целью: продемонстрировать друг другу великолепные ножи с гравировкой, инкрустацией или резьбой, а также всевозможный огнестрел. Причем, если Зорин (так же, как дозорные или сталкеры) ценил оружие за простоту, надежность и доступность к нему патронов, приехавшие хвастались именно уникальностью своих стволов. А еще тем, что патроны к ним не изготавливались в Бауманском Альянсе, а поставлялись на заказ, с поверхности, и исключительно — малыми партиями. Кирилл даже думать не хотел, сколько же могли эти патроны стоить…
Занимая место в баре, приезжие выкладывали перед собой кто пистолет, кто револьвер, ставили рядом свой дробовик или винтовку либо клали его на колени и пили, любовно обнимая ненаглядный ствол одной рукой, словно это была прелестнейшая в мире женщина. На собутыльников и их оружие бросались ревнивые косые взгляды.
Коренные обитатели бледными тенями шмыгали между колоритных личностей и пытались сбыть кто наркоту, кто девок.
На Зорина, так же как и на егерей и некоторых других представителей сил самообороны, была возложена задача барражирования баров и сохранения порядка. Впрочем, судя по всему, такие сборища для станции были делом привычным.
— В разговоры не вмешиваться, а главное — ни до кого из гостей пальцем не дотрагиваться, даже если они всерьез сцепятся, — инструктировал новичка Вотан.
— А как же их тогда разнимать? — поинтересовался Кирилл.
— Просто пригрози, что зачинщики беспорядков будут лишены доступа на полигон. Они тут же шелковыми станут!

Пьяные охотники уже достаточно разгорячились. Для Кирилла они слились в одно красное, толстомордое, лоснящееся существо с невнятными выкриками и нечеткими жестами. Трудно было представить себе, что все это люди обеспеченные, держащие в кулаке судьбы станций. Насколько можно было понять, тут собрались и ганзейцы, и люди с радиальных веток, и фашисты, и даже кшатрии из Полиса. Но все они, даже самые непримиримые соперники, оставляли идеологические разногласия в перегонах, чтобы на короткое время сообща предаться одной объединяющей их страсти — охоте!
Небольшой, накрытый прожженной в нескольких местах полиэтиленовой скатеркой стол разбился на отдельные островки, каждый со своими обитателями и своими рассказами. Из дальнего угла начало доноситься:
— Летять утки… летять ууутки… иии двааа гуся-а-а…
— Пуля с ртутью ложит вичуху на раз, это, бля, так шестнадцатый калибр работает…
— Нет, сомнительно! Я предпочитаю…
— Да ну?..
— Я всю жизнь стрелял исключительно пулями с дробью. И дробь меня поражала своими способностями, а пуля…
— Кортиков, он ведь не знает траекторию…
— Знаю я!
— Нет, не знаешь! Охотник ведь… настоящий  охотник работает на слух и на зрение.
— На реакцию, Филиппушка, только на реакцию!
— Плюс реакция, факт, — соглашался Филипп. — А этот, ёптыть… — граненый стакан с отколовшимся краешком легко качнулся в направлении Кортикова. — Как бы ни тужился, какие бы стволы ни покупал, а попасть толком все равно не может. На охоте слух подводит, а вот зрение… Ну, ты понимаешь? Там может быть ветер… ну, движение воздуха обязательно есть. Допустим, слух подвел, остается видимость… вот тут реакция — и все. Пока поймаешь на планку… пока…
— Совмещаешь мушку ссссс…
— А тут деги, словно змеи, шарятся в обломках… Понимаешь, есть определенный параметр. У дегов на то, чтобы убежать, секунд пять. И если тактически все рассчитать, у тебя на выстрел три, максимум — четыре секунды. Вот подумай сам? Мутант раскрылся и теперь бежит по прямой…
— Он потом скорость набирает…
— Да, набирает скорость. То бишь нужно стрелять более усиленным, чтобы достать. А лучше — раз… два… три… В смысле, про себя считать, и на третьей секунде — бах! Если не успел, не нажал на спуск — дохлый Вася! Утек твой мутантик!
— И прикладом потом дорабатываешь, да?
— Не-не-не! Что я, раненый, полировку портить? Да еще резьба тут какая, видал? Разве кто из современных кустарей так сможет? Это ж Златоустовская школа! Добиваю ножом…
— Не-ет, ты не понял, Ижевский! Чтоб шкуру не портить! Если так ты стрелять станешь, — охотник показал себе между глаз, — дробь веером расходится, потом шкуру латать устанешь. Согласен? Все! Нужно бить сбоку, Ижевский. Морда торчит, заходишь по краю — и все. Понял, смысл в чем?
Ижевский кивнул.
— А то: дегу в глаз, дегу в глаз… Да дега от твоей дроби на куски порвет!
— Вдвоем мажем, блин, эх… Андрюшка один раз успел выстрелить, я — два. Мутанта-то я услышал… он вышел такой, посмотрел на кшатрия нашего…
— Щербецов, ты только не ври, ради бога! Посмотреть он вас вышел… Ага, как же!
Щербецов широко улыбнулся, отчего татуировка на его щеке закивала головами.
— Да не, правда! Я стоял на семьдесят метров, Андрюшка — тоже на семьдесят. Сместились так, чтобы друг друга не зацепить… Мутант посмотрел на него… Андрей, ну скажи!
— Да, на меня, прям в упор, — собутыльник так дико вытаращил глаза, что сомневающиеся умолкли.
— Я уже на колено, он не понимает, что! — фашист в однотонной куртке болотного цвета как бы вскинул ружье. — А я слышу… то есть вижу, что тупит… шилоклюв этот. Бах, бах!
Воображаемое ружье с силой ударилось в плечо.
Кирилл был готов поклясться, что большинство из этих людей слышали про шилоклюва только от сталкеров или вообще от челноков, разносящих сталкерские байки вместе с товаром. Но сейчас все энергично закивали головами и кинулись рассказывать о своих встречах со свирепым мутантом.
— Ты… как тебя, Зигмунд? С шилоклювом, говоришь, танцевал?
— Представь себе! — брызгал слюной уже покрасневший Зигмунд. — Один выпад, и его нет. Не поверишь, вытянулся такой, бл…, посмотрел налево, поднялся… Я даже прицелиться не успел… шилоклюв — херак! Прыгает…
Песня про каждогоднюю миграцию диких перелетных птиц стихла, и теперь из угла раздался дружный пьяный гогот: «Шилоклюв?! Прыгает?! Муа-ха-ха! Не, ты слыхал? Во загибает фашик, во дурку гонит!».
— Я, значит, стреляю, а он уже в конце дороги… Там за две трети до угла дома приземляется, потом еще два прыжка…
Не выдержав откровенно лживой байки, слушатели взорвались громким хмельным смехом, но Зигмунд откашлялся и продолжал:
— И нету его. Машина резкая, до чего резкая…
— Считается, — свои пять копеек решил внести и Щербецов, — что он может…
— Кусок мышц… Ку-со-ок мышц…
— Короче, наши сталкеры в Полисе утверждают, что шилоклювы с места могут развивать скорость до семидесяти километров в час, прикинь? — заявил кшатрий. — Мутант может подкрасться к уазику и догнать его… Так, допустим, пятьдесят метров он бежит, как машина. Семьдесят километров в час!
— Да ладно вам, харэ спорить! Сегодня же последний день ноября. Последний день осени. Давайте выпьем за нас, за охотников, за настоящих мужчин. И — за удачу завтра! Дай-то бог… дай бог нам… мужского долголетия! Пусть будет до самой смерти! Ура?
— Хороший тост!
— Замечательно! Ура!
— Ураааа!!! — пьяная братия кое-как поднялась из-за стола и потянула стаканы к центру стола, так что все потонуло в звоне стекла, бряцанье карманных фляжек и кружек из нержавейки.
Зорин больше не мог этого выносить и пошел на платформу. Сердце отчего-то переполнилось тоской от чужого разгула.
— Чего рожа кислая? Буянят? — Вотан вынырнул из-за колонны, похожий со своим топором на древнего воина.
— Да, — отмахнулся Зорин. — Болтают чушь какую-то. Шилоклювов они по десятку каждый пристрелили…
— Не обращай внимания. Это же просто шваль, они едва патронов наскребли билет на трибуны купить, чего уж там про выстрелы говорить… Ладно, пойди, подмени там Сигурда ненадолго. Заодно на богатеньких глянешь, может, когда пригодится знакомство. Напомнишь, мол, так и так, в угодьях Лукича встречались… Они, знаешь, очень серьезно к этому делу относятся. Похлеще детей в цирке глаза горят!
Кирилл не слишком понял тираду о цирке и горящих глазах, но пошел, куда указал Вотан. Это была большая палатка, в которой обосновалось начальство. И из нее тоже неслись голоса, смех и звон посуды.
— Хорошо, что пришел, малой! — воскликнул Сигурд. — Отбегу отлить. Веришь, уже думал, за палатку придется! Нельзя ж таких людей без присмотра оставить… Только глаза им особо не мозоль, не любят!
Зорин не стал заходить за полог и остановился возле оконца, затянутого сеткой. Во главе большого стола сидел начстанции. Его гости, и это было сразу видно, относились к так называемой верхушке общества. Их властные жесты были полны чувства собственного достоинства. Их добротная одежда, прекрасно сшитая, удобная и красивая, была труднодоступной мечтой простого жителя даже в Полисе. Но самое главное, что поразило Кирилла — стол в буквальном смысле был заставлен деликатесами, которые уже давно не снились жителям Красной ветки. Впрочем, сидящие за ним люди не обращали на еду практически никакого внимания, изредка небрежно поддевался вилкой маленький кусочек, чтобы закусить выпитое.
— …А я вот у себя на станции сарайчик соорудить распорядился. Еще в том месяце. Снаружи-то обычная палатка, темно-зеленая, ничего особенного. А внутри, — глаза говорившего азартно заблестели. — Внутри, брат, хоромы: каркас деревянный, стены из пластика, на стенах — шкуры, рога, челюсти… даже несколько чучел есть. Нашел таксидермиста, неплохо делает!
— Сергей, ты уже надоел со своим «трупным домиком»! — перебил его один из гостей Лукича. — Если чучела и делать, так отлично. А не как у тебя: глаза нарисованные, нитки из швов торчат… Не комильфо это.
— Много ты понимаешь. «Не комильфо»! У самого в активе ни одного даже клыкана нет, а все туда же, рот разеваешь! — Сергей сердито надулся, скрестил руки на пузе и уставился в противоположную от соседа сторону.
— Обиделся, что ли?
— Да хватит вам! Как дети малые. Чего ссоритесь? Я вот вообще считаю, что охота, выпивка и бабы есть неотъемлемые черты настоящего мужика, — произнес молодой мужчина, сидевший между спорщиками, приобнимая их за плечи.
— Краса-авчик! Хорошо сказал! Ну, будем!
Стаканы дружно стукнулись краями и слили содержимое в глотки охотников.
— На охоте ведь наступает полное расслабление. Тут, как в бане: ни чинов, ни регалий, почти коммунизм. Сплошные свобода и счастье, — распинался лысеющий мужичок в светлой замшевой куртке, украшенной бахромой. — Еще я тут с людьми добрыми и честными общаюсь. Не то что сволота эта станционная. То, прости господи, из Полиса чего-то хотят, то фашисты другого требуют. Хорошо хоть коммунисты от нас далече, а то и с ума сойти недолго… Только тут и отдохнешь!
— А вот у меня, например, давеча Никишкин спрашивает… ну, ученый нашенский: «А не жалко ли вам божию тварь жизни лишать?» Ты слышал? Божию! Да заглядывал я в глаза этим тварям, не поленился морду-то приподнять. И не нашел там какой-либо душевной агонии… Нет ее. Не чувствуют мутанты боли, и все тут. Даже дег, у которого из всех них самая тонкая нервная организация, и тот убог, — сухой кашляющий смех наполнил шатер.
— На самом деле, стремление зверя к добыче просыпается в каждом человеке. Инстинкт охотника заложен даже не веками — миллионами лет существования человека! Каждый мужчина — охотник на мамонта, добытчик, глава рода. Тот, кто не может позаботиться о себе, тот не настоящий мужчина. Нищета — удел слабых. Богатые нравственнее хотя бы потому, что могут позволить себе больше. Мы свободнее в поступках, поэтому больше понимаем. Так и передай своему Никиткину, понял?
— Легко! — довольно кивнул оппонент неведомого Никишкина.
— А ты, Макар, чего невеселый? Или водка тебе поперек горла встала от наших разговоров? — обратился хозяин застолья к одному из гостей, и по тому, как затихли прочие разговоры, человек это был не маленький.
— Да вот есть у меня мечта одна… несбыточная, наверное…
— Макарыч! — Лукич подтянул руку охотника вплотную к себе. — Запомни: на моей станции невозможного нет! Давай, выкладывай, что за грезы такие несбыточные у тебя, охотника с «московской пятеркой» за плечами?
Лицо Макара сделалось отстраненным. В палатке воцарилась настороженная тишина.
— Твоя правда, Лукич, дорогой… Стигмат, шилоклюв, упырь, демон, арахна — это все, конечно, хорошо. Но вот вичуха…
По палатке прокатился вздох разочарования. Птеродактили были неуязвимой добычей. Такой трофей не смог заполучить пока ни один член клуба.
Кирилл смотрел на этих людей с отчетливой неприязнью. Их коллекционное оружие, превосходно украшенное и дорогое до умопомрачения, конечно, изумляло. Но разве можно тратить столько времени и средств на его приобретение, чтобы потом использовать для глупой забавы? Можно ли заниматься соревнованиями и мериться трофеями, когда подавляющее большинство людей в метро недоедает? Болеет? Не имеет безопасного ночлега? В руках этих мужчин была сосредоточена колоссальная власть, но растрачивали они ее по пустякам, на удовлетворение собственных капризов, не считаясь больше ни с чем.
И вдруг у Зорина перехватило дыхание, а кровь прилила к голове: спиной к нему сидел бритоголовый мужчина в сером костюме, и этот затылок юноша узнал бы из сотен подобных. Гостем Лукича был Федор Сомов собственной персоной! И то, что Сомов был в этой компании, судя по всему, абсолютно своим, стало особенно неприятным открытием. Люди на Красной ветке, доверившие ему свои жизни, ждали, что он честен, что он настоящий коммунист!
— Ирина, Ирина… Неужели и ты здесь? — Зорин шепотом произнес это имя и тут же увидел ее в сопровождении двух автоматчиков.
Но в груди ничего не дрогнуло. Как будто чужой человек, незнакомая, совершенно другая женщина, стуча каблучками, вошла в палатку, засмеялась в ответ на приветственные возгласы мужчин и присела на краешек стула рядом с Сомовым. Перекинутая через локоть пушистая жилетка и длинные русые пряди, туго собранные в конский хвост, поймали свет, загоревшись золотистым бликом. Но маятник бедер Лыковой, обтянутый синими джинсами, больше не завлекал, не кружил голову, не пробуждал желания.
«Как обрубило», — подумал про себя Зорин и отвернулся.

* * *

«Шикуешь, товарищ Сомов? — мрачно думал Лыков, разглядывая свиту красного босса. — Народное добро разбазариваешь? Нехорошо, Федор Иванович, нехорошо!»
А посмотреть, действительно, было на что. Чету Сомовых сопровождало пятеро автоматчиков, причем не абы каких голожопых красноармейцев в прохудившихся бушлатах и поношенной кирзе, — телохранители высокого начальника больше всего напоминали довоенный спецназ. Бронежилеты, каски, берцы, разгрузки, камуфляж — все новое, будто только что со склада. Сам Федор, не жаловавший китель и на родной станции, вырядился в строгий деловой костюм нейтрального серого цвета.
«Серьезных денег пиджачок стоит, — Анатолий на глаз определил цену нескромного одеяния новоявленного лидера. — Раньше, если я не ошибаюсь, ты предпочитал заштопанную во всех местах джинсу и свитера доисторической вязки. Головокружение от успехов, да, товарищ Сомов? Это пройдет, уже очень скоро».
Лыков нетерпеливо выглядывал Ирину, но из того укромного уголка, где он укрылся от любопытных глаз, увидеть дочку никак не получалось.
«Иришка, ну где же ты? Порадуй родительский взор!»
Словно бы в ответ на его безмолвный призыв, молодая супруга товарища Сомова появилась в «кадре». Мелькнула на несколько коротких секунд и вновь пропала из вида.
Лыков в сердцах чертыхнулся — слишком короткой выдалась встреча, рассмотреть ничего не удалось.
Выждав пару минут, он выбрался из своего наблюдательного пункта, оборудованного в гнусной хибарке метр на два, так называемое койко-место для самых необеспеченных челноков, путешествующих по Золотому кольцу Ганзы. Ночлежка обошлась ему в три патрона, но из минимальных шести часов, которые пришлось оплатить, она понадобилась всего-то на полчаса.
«Чертовы ганзейцы! Обещали обеспечить до конца жизни и обеспечили… жалким двухразовым пайком и ежемесячной подачкой, гордо именуемой „пенсия за заслуги перед народом“. Чтоб вы сами жили на такую пенсию!»
Анатолий Тимофеевич не привык считать патроны и экономить. Угнетала даже не бедность, а унижение на старости лет…
«Хватит! — зло оборвал себя Лыков. — Распустил нюни, старый дурень! Есть только один способ покончить с нищетой — вернуть украденную подлым врагом власть».
Покинув вонючую дыру, Анатолий огляделся в поисках новоприбывших коммунистов и сразу заметил одного из «спецназовцев», прогуливающегося в компании местных вояк. Судя по всему, это были самые настоящие боевики из Бандитского треугольника. Они что-то оживленно обсуждали, и Лыкову очень хотелось услышать подробности, однако приближаться он из благоразумия не решился. Если вдруг появится Сомов и они столкнутся нос к носу, Федор может узнать недавнего руководителя Севера ветки даже в наряде бомжа, а это в планы отставного начстанции никак не входило.
«Да и черт с ним, с вояками этими! Главное — поговорить с Ириной, все остальное — необязательные бонусы. Где же ты, дочка?» — вновь повторил про себя Лыков. Ему очень хотелось поскорее избавиться от бомжацкого «прикида», хоть тот и отлично зарекомендовал себя в качестве маскировки. Но что поделаешь, дело, как и искусство преображения, требует жертв…

Сомовы, оставшиеся в палатке Лукича последними, не покидали гостеприимного хозяина уже третий час. Лыков, занявший неплохую позицию в тридцати метрах от входа, начинал злиться. Бессмысленное ожидание откровенно бесило. «На кой черт придурочный Федя втянул свою женщину в мужские разговоры? Что там делать Ирине, которую к политике нельзя подпускать на пушечный выстрел?»
Из пятерых прибывших с Сомовым телохранителей перед входом дежурило только двое. Они никого не пускали внутрь, бесцеремонно разворачивая несвоевременных посетителей еще на дальних подходах. Один из караульных периодически косился на нищего старика, дремлющего невдалеке, и даже пару раз порывался согнать того с насиженного места. Останавливал его лишь более сердобольный напарник.
«Нищий старик» Лыков уговаривал себя потерпеть, ну хотя бы еще полчасика, а потом… Что «потом», он не знал. Все тело ныло и болело, мышцы затекли от неудобной позы, а зад, который от холодного гранитного пола отделяла лишь тонкая картонка, вот-вот грозил превратиться в ледышку. Про реальную угрозу застудить почки бывший начстанции старался даже не думать.
На его счастье, молодожены уложились в отведенные полчаса, появившись за пять минут до установленного срока, и избавили Лыкова от тяжелых дум «что же делать дальше?». Сомовых сопровождал Лукич и, судя по громогласному хохоту обычно тихого руководителя Таганской, тот пребывал в крайне возбужденном состоянии. А ничто не возбуждало Лукича сильнее, чем лошадиная доза местной самогонки. Его гости пребывали в столь же приподнятом настроении, разве что Ирина держалась чуть в стороне от разгоряченных алкоголем мужиков. Она поддерживала общее веселье, но Анатолию не составило труда понять, что дочка порядком устала от этого общества.
«Доча, милая, иди домой! — Лыков принялся мысленно, но горячо и убедительно уговаривать Ирину. — Твой алконавт пусть свинячит дальше, а ты ступай, пожалуйста!».
Как ни странно, Ирина «послушалась»: церемонно распрощалась с Лукичом, целомудренно чмокнула мужа в щеку и двинулась вдоль по платформе, в сторону ожидающего ее отца. Наконец-то! Однако Федор, будь он неладен, окриком остановил молодую супругу и отправил ей вслед одного из бойцов. Лыков заскрипел зубами от ярости, проклиная заботливость проклятого Сомова. Вот ведь урод! Задача неимоверно усложнялась — нужно было срочно избавляться от мешающего охранника. Но как?!
Когда Ирина поравнялась с тем местом, где сидел отец, тот глухо поприветствовал ее:
— Здравствуй, красавица! Не подашь старику патрончик на пропитание?
Ирина вздрогнула, не ожидав встретить на пути живую преграду, но тут же пришла в себя. Окинув презрительным взглядом попрошайку, она процедила сквозь плотно сжатые губы:
— Жри бетон, он бесплатный!
Свои слова секретарская супруга попыталась сопроводить пинком по коробке для мелочи, видимо для пущей убедительности, но промахнулась и едва не рухнула наземь — ноги совсем не держали пьяную в дым хозяйку. Вовремя подоспевший телохранитель помог хозяйке удержать равновесие и оттащил ее подальше от «грязного ублюдка».
— Виктория Сергеевна, пойдемте! Не стоит обращать внимания на всякий сброд.
«Ага! Значит, ты тут под прикрытием левого паспорта шлындаешь, жадная сучка?» Лыков еще долго смотрел на удаляющиеся спины и изо всех сил пытался остановить рвущийся наружу поток брани. Но был тут и свой плюс: маскировка вышла убедительной, если даже родная дочь его не узнала.

* * *

Наутро Лыков с трудом поднялся с убогой лежанки. Вчерашнее моржевание  на холодном полу не прошло для него даром: спину ломило, а поясницу словно бы протыкала насквозь целая сотня раскаленных игл. Хотелось лечь обратно и спать до самой смерти.
Анатолий некоторое время приводил себя в порядок при помощи проверенных временем ругательств, склоняя собственную беспомощность на все самые нецензурные лады. Словесная процедура не облегчила боль, зато немного прочистила мозги. Сила воли — несгибаемая, лыковская! — помогла одолеть апатию, заставила непослушное тело шевелиться и действовать. Впереди, судя по всему, ждал трудный и долгий день, и тратить понапрасну драгоценное время осторожный Лыков позволить себе не мог.
Перед тем как выйти в свет, Анатолий привел свою внешность в надлежащий, вернее ненадлежащий  вид.
«Вот же, черт, чем приходится заниматься… — думал он с грустью, совершая ставшие уже обыденными жесты. — Макияж начинает входить в привычку. А не пропал ли во мне даровитый актер или художник? — А когда натянул на себя драную одежду, горестно добавил: — И шоу с переодеваниями тоже освоил… Хоть сейчас в „Мулен Руж“!»
Оценив получившееся убожество с помощью небольшого зеркала, Лыков презрительно сплюнул на пол и решительно двинулся на платформу.
Обычно многолюдная и шумная, Таганская еще спала после вчерашних возлияний; лишь пара караульных уныло слонялась между палаток, не очень тщательно изображая, что охраняют покой храпящих граждан. Попадаться на глаза скучающим, откровенно клюющим носом стражам правопорядка никакого резона не было. Анатолий дождался, пока «сомнамбулы» пройдут мимо, и, прошмыгнув за их спинами, отправился к южному краю станции, где отдыхали после ночного загула дорогие гости.
Перед так называемыми вип-хоромами в гордом одиночестве дежурил телохранитель. По инструкции полагалось заступать на пост по двое, однако, похоже, расслабившийся накануне Сомов дал отдохнуть и своей свите.
«Вольготно чувствуешь себя на Таганке? — Лыков усмехнулся в старательно перепачканную бороду. — Настоящий коммунист никогда не теряет бдительности, запомни это, Федор Иваныч!»
Анатолий прикинул, какие дивиденды может извлечь из этого нарушения. В отличие от станционных «полуобмороков», с трудом переставляющих ноги, охранник Сомова выглядел до отвращения бодро и сосредоточенно. Но будь у Лыкова напарник, отвлечь телохранителя не составило бы особых проблем.
«Кирюшка, Кирюшка! Сейчас бы ты мне совсем не помешал…»
Но что толку сокрушаться? Приходилось исходить из численного равенства тех, кто «внутрь не пущает», и тех, кому «попасть внутрь жизненно необходимо».
У Анатолия было единственное преимущество перед охранником: отчаянное желание проникнуть в царственные опочивальни, где безмятежно дремлет его ненаглядная сучка-дочь, не признающая собственного отца. А отчаянные желания, как он понимал, всегда перевешивают чувство долга: Лыков борется за выживание, солдафон же просто несет службу — нудную и беспросветную. Так кто должен победить?
Только вот очевидный ответ на простой вопрос никак не желал воплощаться в жизнь. Даже плана не было. Анатолий собирался весь день следовать по пятам за Ириной, выжидая удобного момента, чтобы привлечь ее внимание. Но не воспользоваться халатностью врага, сократившего караул вдвое, — преступление перед здравым смыслом. Такие шансы Лыков транжирить не привык.
«Думай, голова, думай!» — бормотал он. Голова послушно думала, отметая дикие, изначально провальные варианты: подкуп, убийство, отравленный дротик, эфир и прочая тупая безнадега.
Анатолий чуть не подпрыгнул до потолка, увидев выходящую из хором, заспанную и помятую Ирину.
«Умница, дочка! Что ж, физиология играет на моей стороне…»
Караульный что-то сказал хозяйке. Предлагал проводить до отхожего места? Это вряд ли, покинуть пост — последнее дело. За такое Сомов может и к стенке поставить…
Ирина, судя по всему, так и не приходя в сознание, отмахнулась от солдата, как от надоедливой мухи, и неровной походкой направилась к заветной кабинке безо всякого сопровождения.
«Буржуи буржуями, а удобства во дворе!» — Лыков с нескрываемым удовольствием процитировал злорадную присказку всех люмпенов. Голодранцы в кои-то веки были правы — ни один нормальный хозяин не поставит вонючий нужник в жилом помещении. Таковы весьма дискомфортные реалии новой подземной жизни.
Туалет находился с задней стороны вип-пристанища и со стороны бдительного охранника не просматривался, чем Анатолий немедленно и воспользовался. Пригибаясь, он короткими перебежками быстро обогнул «хоромы» и вышел прямо к зловонной цели. Тонкие пластиковые стены кабинки не ведали о звукоизоляции, и потому отец мгновенно оказался в курсе дочкиных проблем: перебравшую накануне кровиночку нещадно полоскало.
«Ну вот, иногда бухать полезно», — прыснул Лыков, уже не скрывая своего присутствия.
— Идите на хрен! Занято! — утробный голос с той стороны двери мало походил на дочкин, но, учитывая обстоятельства…
— Здравствуй, родная. Это твой любимый папа решил навестить блудную дочу.
— Что… что вам надо? Что вы вообще тут делаете? — радости от нее Анатолий и не ждал, самообман практикуют только юнцы типа младшего Зорина, но грубый тон все равно неприятно резанул по ушам.
— Да вот, принес тебе весть. Благую, наверное. Хотя это с какой стороны посмотреть… Для Сомова — новости поганей некуда. А вот тебе, милая, самое время выбрать правильную сторону.
— Папа, идите к чертям, пожалуйста! Мне и без вас тошно!
— Я слышу. Это ничего, блюй на здоровье, — Лыков засмеялся, так как плачевное состояние Ирины никакой жалости в нем не вызывало.
Переждав очередной приступ, он сказал уже без всякого смеха, властным, командным голосом, не терпящим возражений:
— Нам нужно поговорить. Срочно. Найди двадцать минут. Да смотри, не вздумай охрану с собой притащить. Одна приходи.
Он ждал возражений, вопросов, но блудная дочь спросила только одно:
— Куда?

* * *

Анатолий Лыков проводил дочку взглядом. Она вошла в огромную палатку с корявой надписью «Нумера» над входом. Название злачного места говорило само за себя: влюбленные, жаждущие уединения парочки ненадолго снимали здесь куцые квадратные метры, достаточные для нехитрых телесных радостей.
Убедившись, что за Ириной никто не идет и не присматривает издалека, Лыков вошел следом. На этот раз скупиться на апартаменты он не стал — переплатил втрое, зато получил относительно просторное помещение с деревянными перегородками. Другие посетители довольствовались весьма условными «стеночками» из брезента.
— Привет, папа, — несмотря на обеденное время, Ирина до сих пор выглядела неважно. Не впрок пошел ей таганский самогон…
Себя же Анатолий заблаговременно привел в порядок: появляться перед дочерью в наряде бомжа никакого смысла не имело, даже могло помешать предстоящему разговору.
— Сказал бы, что рад тебя видеть в добром здравии, но издеваться не хочу, — Анатолий криво улыбнулся. — Худо тебе, девица, худо тебе, красная?
— Отец, оставьте свои шуточки! Я еле вырвалась…
— Хорошо, обойдемся без предисловий, — Лыков вытащил из-за пазухи конверт и протянул ей. — Читай.
Ирина долго не могла вытащить письмо из конверта, так тряслись руки. Отец со вздохом пришел ей на помощь и наконец извлек сложенный вчетверо лист.
— Что ж ты с муженьком своим так свинячишь? Смотреть противно.
— Противно — не смотрите! — дочь огрызнулась, а потом придвинула письмо поближе к глазам.
«Ишь, какие новоприобретения в поведении, раньше паршивка себе такого не позволяла», — отметил про себя Анатолий.
Машинописный текст на бумажке занимал всего три строчки, не считая официальной «шапки» и длинной подписи, состоящей из многословных регалий автора письма. Однако Ирина изучала документ очень долго, вновь и вновь перечитывая его, до одури всматриваясь в синюю печать, проверяя подлинность бланка.
Лыкова-старшего эта картина изрядно веселила. Дочка не могла обнаружить подлог, потому как и бланк был подлинным, и печать настоящей — прямиком из личных архивов запасливого начстанции Сталинской, пусть и бывшего. Бланки и печати от перестановки руководящих лиц не меняются. Оригинальность подписи некого «Чрезвычайного Уполномоченного Контролера по делам Северной партячейки Калестратова В. И.» не проверялась в принципе, ввиду отсутствия подобного персонажа в реальности. Но далекой от политики Иришке-то это откуда знать?
— Я не верю, — поняв тщетность своих усилий, девушка откинула проклятое письмо. Бумага плавно спланировала под ноги Анатолия.
— Ты еще ножкой по нему топни, вдруг исчезнет?
Лыков поднял приказ об аресте Сомова Ф. И., обвиняемого в измене и предательстве дела Партии, аккуратно сложил в конверт и убрал подальше от впечатлительной дочери. «Еще порвет ненароком».
— Ира, верить или не верить — дело твое. Мое дело — предупредить своего последнего ребенка. Такие «молнии» доставлены на все красные блокпосты. Конкретно эта перехвачена на перегоне между Свердлова и Революции. Твоего ненаглядного муженька возьмут под белые ручки, как только он пересечет границу. Хоть на севере ветки, хоть на юге. Вляпался Феденька по самое не хочу.
Более сладкое Лыков приберег на конец беседы, а пока внимательно следил за реакцией Ирины. Картина, что называется, радовала глаз: неблагодарную паршивку трясло, она бледнела прямо на глазах, хотя и в обычной жизни, как почти все рожденные в Метро, румяностью не отличалась.
«Веришь, девочка моя, вижу, что еще как и всему веришь, не надо врать папе».
— А ты знаешь, Ирина Анатольевна Сомова, в девичестве Лыкова, как поступают на Красной линии с женами предателей? Примерно так же, как с детьми врагов народа. Ты ведь это уже проходила, и даже относительно недавно. Как тебе, понравилось?
Девушку передернуло, губы ее мелко задрожали.
— Вижу, что не понравилось. Не очень радостные воспоминания, правда? Но тогда ты вывернулась, спасибо Кирюшке Зорину. А кто спасет во второй раз, милая моя? Что-то мне подсказывает, что лимит влюбленных мальчиков уже исчерпан. Полностью.
— Что вам от меня надо? — простонала Ирина.
«У страха глаза велики, а ты всегда была маленькой трусихой». Лыков набрал в легкие побольше воздуха и рявкнул так, что задрожали хлипкие стены:
— Тебе от меня! И не надо это путать! — он бы с удовольствием продолжил кричать, благо ситуация того требовала — клиент, что называется, поплыл, оставалось только добить. Однако местная звукоизоляция к подобным акустическим представлениям не располагала. Незачем пугать других постояльцев и привлекать к себе ненужное внимание.
Теперь Лыков шептал — угрожающе, вкладывая в слова всю накопившуюся за время изгнания злобу:
— Ты, бесполезная дура, не способная ни на что! Ты позоришь нашу фамилию, никчемная шлюха, вражья подстилка!
Глаза у дочери заблестели, вот-вот по щекам заструятся слезы. «Осторожнее, главное, не пережать».
Анатолий схватил дочь за плечо и привлек к себе, они оказались лицом к лицу. Ирина, готовая в любую секунду разрыдаться, пыталась отвернуться, не в силах сдержать буравящий взгляд отца. Бешеные огоньки, пляшущие в его зрачках, прожигали насквозь, не давая спрятаться.
— Но ты моя дочь. После смерти Пети — мой единственный ребенок. Я не желаю тебе зла, хотя наказания за то, что забыла родного отца и легла в постель убийцы брата, ты, несомненно, заслуживаешь. Но не смерти, это слишком. Поэтому я помогу тебе.
Не часто Анатолию Лыкову приходилось видеть во взгляде дочери что-то отличное от раздражения или равнодушия, но сейчас она смотрела на него с благодарностью. Много еще чего читалось в этих красивых зеленых глазах — смятение, испуг, растерянность, но лишь благодарность имела для Лыкова значение. Значит, достучался, не зря нервы тратил.
— Послушай меня. Для начала подбери сопли, они сейчас ни к чему. Радоваться надо — считай, опять в последний вагон запрыгнула.
— Папа, какой вагон, я не…
— Повезло, говорю. Удачливая ты у меня, правильными мужчинами окруженная, которые вечно из петли тебя, дуру, вытаскивают.
— Я знаю, папочка, спасибо вам!
— Спасибо рано. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. В смысле, самой тебе тоже придется потрудиться, не все на чужом горбу в рай въезжать. Запоминай, что требуется. Перво-наперво, придется отречься от предателя. Напишешь покаянное письмо на имя товарища Москвина. Так, мол, и так, дорогой вождь подземного пролетариата, жить с идеологически чуждым элементом больше не могу, комсомольская честь и совесть не позволяет делить супружеское ложе с подонком, оказавшимся ганзейским лазутчиком и шпионом. А потому прошу расторгнуть наш недолгий, но постыдный брак в экстренном порядке с возвращением мне девичьей фамилии.
— Но…
— Без «но»! — Лыков сдержал крик, но зашипел так, что Ирина невольно зажмурилась. — Хватит из себя декабристку строить! Ты идиотка, а не декабристка. И Сомов твой не в Сибирь собрался. На тот свет за ним захотела, верная женушка? Пока есть время, пока есть возможность, нужно максимально дистанцироваться от него, нежильца этого. И, по возможности, заработать на этом дополнительный политический капитал. Не надо на меня таращиться, ты не самка барана! Если своих мозгов нет, пользуйся отцовскими!
В этот момент в дверь негромко, но настойчиво постучали.
— Уважаемые, извиняйте, — в грубоватом голосе, приглушенном тоненькой панелькой, считаемой здесь дверью, послышался намек на деликатность. — Тут в округе люди в форме рыщут, неместные какие-то, некую Викторию Коноваленко разыскивают. Я и подумал, как бы чего не вышло, а то, по описанию, девушка подходит…
— Твою мать! — тихо-тихо ругнулся Анатолий, так что даже стоящая рядом с ним Ирина едва его расслышала. Однако мигом побагровевшее лицо отца выдало бушевавшие внутри него эмоции. Девушка мгновенно отстранилась — помнила, чертовка, сколь батюшка страшен в гневе. Не ровен час попадешь под тяжелую руку…
— Папа, это за мной! Нельзя, чтоб нас застали вместе!
— Иди, коль за тобой, — Лыков не говорил, он цедил слова. Самый верный признак бешенства, уж Ирина знала это, как никто другой. — Найдешь меня в баре «У Лександрыча». Сегодня вечером. Ступай!
Дважды повторять не пришлось — Ирина пулей вылетела из злачного заведения, оставив кипящего от ярости отца в одиночестве.

* * *

Кирилл еле поспевал за широко шагающим Вотаном. Точно два снаряда, они пронеслись по переходу, соединяющему обе Таганские, и через считанные минуты, включив фонарики на подствольниках, уже уходили в туннель, ведущий на Пролетарскую. К слову сказать, тяжеловесная архитектура радиальной станции произвела на юношу почти гнетущее впечатление: она была плохо освещена, а кроме того, слишком тесна и невзрачна со своими толстенными неуклюжими пилонами, украшенными всего лишь двумя полосами мрамора, по цвету напоминающего кирпич.
Зорин уже был введен в курс дела и имел представление о том, куда они направляются. Среди нынешней элиты, как оказалось, было немало любителей специфических развлечений. Чиновники, бизнесмены и старшие офицеры были не прочь пострелять в диковинные порождения нового мира, и каждый хотел обзавестись каким-нибудь причудливым трофеем, вроде клюва грифона или жуткой головы крикуна.
Но лезть на поверхность в громоздком костюме противорадиационной и химической защиты, преть в противогазе и соревноваться с чудовищами в силе и скорости этим баловням судьбы не хотелось. С другой стороны, похвастать перед друзьями удачным выстрелом (не вдаваясь в подробности, что сделан этот выстрел с безопасной вышки и по «дичи», истощенной голодом, жаждой или мучимой ранами) было очень приятно. Не странно, что именно Ганза с ее чутьем на прибыль вовремя уловила модную тенденцию, и на станциях неглубокого залегания, непригодных для жизни, был оборудован своеобразный полигон. Так Пролетарская стала настоящим местом паломничества для желающих пострелять по живым мутантам, при этом не сильно рискуя собственной жизнью. «Дичь» для охоты отлавливал на поверхности специальный отряд егерей, с которыми и встретился Кирилл в столь памятный ему день. Костяк отряда составляли отчаянные сорвиголовы, готовые спуститься в ад и притащить оттуда самого Сатану. Разумеется, за соответствующее вознаграждение…

— Значит, так, парень. Считай, сегодня твое боевое крещение. Если все пройдет нормально, то остаешься в отряде, а выйдет какая оплошность — не обессудь. Даже я не смогу защитить тебя от гнева Лукича. Ведь охота — это главное, ради чего он живет. Понимаешь? Так что все должно быть без сучка без задоринки, — Вотан говорил с продолжительными паузами, как будто вел еще пару мысленных диалогов. — Напомнишь Сигурду, чтобы поставил тебя охранять вип-ложу. Конечно, ты будешь там не один, но зевать не советую, иногда случаются сюрпризы. Что ни говори, а наша клиентская база непредсказуема. До прибытия Лукича и его гостей еще пара часов, так что осмотрись, привыкни к прибору, и главное, когда все начнется, не отвлекайся ни на секунду от своего сектора. Надеюсь, не пропустишь опасность? Тут уж тебя дублировать будет некому. Но ты же у нас счастливчик, верно?
Кирилл хотел спросить: если боевое крещение еще только предстоит, то как же назвать историю с лохмачом, (которого Вотан, а за ним и вся команда егерей даже в разговорах между собой упорно именовали библиотекарем), но передумал и промолчал, не желая, чтобы командир заподозрил его в неуверенности или трусости.
Перед платформой одноглазый хлопнул Зорина между лопаток, подталкивая юношу к платформе:
— Давай, доложись и передай, что я дую на Волгоградку. Готовьтесь через два часа принимать гостинцы. Ну, до встречи, счастливчик!

* * *

Пролетарская производила ирреально жуткое впечатление. На таких станциях Кириллу бывать еще не приходилось: длинная кишка, с ободранными железобетонными боками, дико посеченными пулями. В балках потолка и в тонких колоннах светлого мрамора то тут, то там тоже зияли округлые выбоины. Посередине платформы перспективу сташестидесятиметрового зала перекрывала широкая лестница — переход на другую ветку. Она была ярко освещена четырьмя прожекторами, а дальний торец платформы терялся во мраке. Гранитный пол, так же как и неровную серость стен, пятнали небрежно замытые лужи застарелой крови.
Мужчины в камуфляже перетаскивали с дрезины небольшие металлические ящики, на которых Кирилл разобрал надпись: ПНВ-57е.
— Где тебя носит?! — заорал Сигурд, увидев озирающегося Зорина. — Уже давно пора на месте стоять, а ты…
— Вотан… — начал было юноша.
— Да знаю я прекрасно, где сейчас Вотан! Возле вольеров, отбирает первую волну. Та еще работка, но, может, тебе и понравится со временем! — егерь скорчил глумливую гримасу. — Кстати, у нас тут порядок такой: коль опоздал, бери, что осталось из амуниции.
Поскольку ПHB больше в наличии не оказалось, то Кириллу выдали монокулярные очки, которые удерживались на голове ремнями. Этот прибор оказался не таким тяжелым и громоздким, как ожидал юноша, и к тому же закрывал накладками лоб, щеки и подбородок. Так что даже если Сомов действительно заявится на охоту (а в этом Кирилл почти не сомневался), можно было не опасаться узнавания. Кроме того, Зорин облачился в специальный костюм, целиком состоящий из ударопрочных пластин в сочетании с кевларом. Юноша не решился бы утверждать, что это изобретение егерей выдержит попадание автоматной пули, но от когтей и клыков мутантов защита была довольно надежной.
— Ну, как видимость? На этой машинке, правда, прицельной сетки нет, да и приближение очень хилое, — сказал Сигурд, когда они отошли подальше от освещенного пятачка. — Ничего, скоро приноровишься. Твой сектор — пути. Задача: просто убить тварь. Вернее, вбить ее в стену. Смотри, вон метки на тех столбах. Если кто-либо за них забежит, то вступает в действие наша линия обороны. Понял? Но не вздумай зевать, а то по первому разу так все интересно… Увлечешься, момент пропустишь — хана! Ты, кстати, на вышку-то хочешь слазить? Давай, пока богатеи наши не прибыли!
Только сейчас Зорин увидел, что к некоторым колоннам приделаны широкие двухъярусные помосты. Они выдавались в стороны почти на полтора метра, и охотники, стоящие на них, перекрывали огнем как центральный пролет, так и боковые.
— Дороже всего места вот на этих, что в середине, — пояснил егерь. — Те, кто слишком близко к туннелю, не успевают сориентироваться, когда сплошной ревущий клубок выкатывается, к тому же их частенько ультразвуком задевает больше, чем надо. А тем, которые сзади стоят, ну им почти ничего не достается, ведь редкий мутант до середины зала добежит, хотя если уж добежит, то особенный какой-то. А вот те, кто места посередине занимает, эти и прицелиться могут, и вести, и расстрелять выбранную дичь.
— А те, что на задних вышках стоят, не перебьют тех охотников, что впереди? — спросил Кирилл, с сомнением глядя на загородки из довольно толстых досок.
— Нет, что ты, тут между древесиной почти что танковая броня! Но рикошет с боков, конечно, бывает иногда… Ну, каков вид! Уходить не хочется! — воскликнул Сигурд, когда они по приставной лесенке поднялись на самый верх.
— А это зачем? — спросил Кирилл, указав на полукруглые гнезда, вырезанные в ограничительных перилах.
— Для ружей. Они ведь разные стволы с собой берут. У кое-кого по пять штук имеется: и дробовики, и снайперки, и вообще все, что только смогут достать. Опять же, на разного зверя свое оружие и свой калибр нужен.
— А как они узнают, что за зверь бежит?
— Так в этом-то весь прикол и заключается: никого из охотников заранее не предупреждают, подойдет ли та штуковина, которую он выбрал, для тех, кто появится из туннеля. Это же лотерея на удачу охотничью, плюс — тренировка интуиции! Чтобы, так сказать, уравнять шансы с другими охотниками, у которых, например, только карабин… Иногда, правда, удается уже в процессе гона поменять оружие, но редко кто ухитряется…
— Так не лучше ли взять что-нибудь помощнее?
— Нет, брат, — покачал головой егерь. — Если ты трофей в клочья разнесешь, чтоб потом ни пуха ни пера не собрать, то это не удачным выстрелом считается, а позором на вечные времена. Так что лучше даже пропустить зверя, хотя ох как у них руки чешутся пострелять! Но, знаешь, своя этика и тонкости есть у клубников-то наших.
— А часто случаются сюрпризы? — спросил Кирилл, вспомнив словечко Вотана.
— Бывают иногда, — помрачнел Сигурд. — Тут в прошлом году бабе одной, страшной богатейке, руку отгрызли… Не место, в общем, бабам на охоте, не место… Ладно еще в ложе пусть сидят, визжат для поднятия настроения, но не на вышке.
— Не понимаю, как же это могло произойти, если сюда не заберешься? — спросил Кирилл, обводя глазами утыканный заостренной арматурой и замотанный колючей проволокой помост, затянутый к тому же до самого потолка крупноячеистой сеткой.
— Да тогда еще сетки не было, а тварь, как оказалось, по потолку ползать умела. Кто ж знал об этом? Ну, вот она сверху ее и выцепила. Страшно стрелять было, вдруг в охотницу попадешь… Ладно, спускаемся, и по местам!

* * *

Через час на Пролетарскую прибыло сразу четыре битком набитые дрезины, в которых сидели и даже стояли вип-персоны. Вся эта толпа принялась проталкиваться на лучшие, как им казалось, места, и егерям вместе с охранниками стоило немалого труда распределить всех согласно цветным биркам, которые они получили на Таганской.
Кирилла поставили возле помоста, на который пускали гостей с синими жетонами. К нему подошли двое охотников, но у одного бирка оказалась желтой.
— Что ж, пойду искать свое место, — поправляя диковинный шлем, сказал мужчина с военной выправкой. — Эх, жаль! Чуток мы не дожили до внедрения биомеханики. Ты еще помнишь, что такое киберпанк? — обратился он к коллеге по увлечению.
— Да! Крепко завидую Терминатору, шикарный у него ПНВ был! — хохотнул толстяк и полез наверх.
Сигурд подскочил к Зорину и прошептал:
— Не представляешь, насколько важных шишек придется сегодня оберегать! Вот что, давай, к трибуне. Будешь в усилении. Да смотри мне, не забывай следить за своим сектором!
Кирилл проследил за взглядом здоровяка и сразу разглядел среди гостей Сомова и Ирину. Еще одного, невысокого очкарика с основательной залысиной, Зорин уже знал как распорядителя полигона и главного организатора охоты. По всей видимости, проводился последний инструктаж для участников.
Из металлического ящика Федор достал шлем, на котором был уже укреплен ПНВ, и без особых церемоний нахлобучил его на голову супруги.
— Ну, пока, дорогая! Отправляюсь за добычей. Не скучай! — чмокнув ее в губы, он заторопился на свое место.
Кирилл видел, что сейчас все мысли Сомова поглотила винтовка и предвкушение будущей борьбы за трофеи. Желание превзойти других самцов в древней мужской забаве. Особенно когда на тебя смотрит твоя женщина!
Ирина, в числе прочих гостей, уже заняла место в первом ряду вип-ложи, которая располагалась перед лестницей. По рядам ходили егеря, раздавая наушники и помогая гостям подключить в сеть блоки питания. От арены, где вот-вот должно было начаться кровавое шоу, зрителей отделял тройной ряд колючей проволоки и ограда из металлических пик в два пальца толщиной.
Коротко гукнула далекая сирена.
— Так! Внимание! — громко крикнул человечек в очках, инструктировавший охотников. Начинаем! Харламов, твои ребята готовы?
Сигурд окинул взглядом выстроившуюся пятерку егерей и утвердительно кивнул.
Свет погас. В кромешной темноте раздались тихие восклицания и шарканье. Люди устраивались поудобнее. Зорин включил свой монокуляр. Прибор едва слышно загудел, и перед глазами возникло пятно желтовато-зеленого цвета, в котором, по мере усиления яркости, начали проступать очертания колонн.
Только сейчас юноша осознал, что на станции очень сыро и лицо обдувает холодный ветер. Напряженное ожидание отозвалось пробежавшими по коже мурашками и тянущим ощущением в желудке. Кирилл перехватил автомат и впился взглядом в сектор, отмеченный люминесцентными полосками.
С дальнего конца коридора, который терялся в царившем на станции полумраке, послышался шорох, как будто по гранитному полу скребли десятки лапок с крошечными коготками. Вдобавок из темноты послышались странные писки, подозрительно похожие на крысиные. Одновременно Кирилл почувствовал, как слегка заныли зубы. Ощущение было едва уловимым, но достаточно неприятным.
— Ультразвуком на нас гонят! — шепнул Сигурд, который, оказывается, стоял справа от юноши. Погоди, это просто разминка.
Одновременно впереди хлопнули три выстрела. Кирилл вытянул шею, стараясь разглядеть, в кого стреляли, но за колоннами сложно было что-либо увидеть. Сами охотники, благодаря более совершенным приборам ночного видения и высоте расположения, явно замечали гораздо больше, чем телохранители. Выстрелы хлопали один за другим. Писки и шорохи уже раздавались со всех сторон. Возможно, акустика станции так искажала эхо и звуки, но Кириллу казалось, что их всех вот-вот захлестнет лавина из серых крысиных тушек. Невольно он представил, каково это — быть съеденным заживо и чувствовать перед смертью, как тысячи острых зубов обгладывают мясо с твоих костей?
И тут Зорин заметил, как из тоннелей стали выскакивать темные тени. Они были достаточно далеко, чтобы можно было рассмотреть по отдельности, кто бежал в этом катящемся клубке, но яркие точки глаз, горящих фантастическим огнем, наводили жуть.
Какофония из выстрелов, топота ног, стонов умирающих, визга и воплей гостей оглушили Зорина, и он едва не пропустил мохнатую тень, которая пересекла границу сектора. Палец, опережая мысль, нажал на спусковой крючок, и тварь, пробежав по инерции несколько метров, приткнулась у колонны. Скрюченное тельце, покрытое язвами и гнойниками, вызывало омерзение, провоцируя рвотный рефлекс. Непропорционально большие лапы загибались назад. Кирилл припомнил, что слышал о похожих существах, которые промышляли на поверхности стаями до сотни особей и при желании могли задавить числом даже матерых хищников.
Раздался сигнальный вой сирены, звякнули решетки металлических дверей, и Сигурд прокричал:
— Вышки готовы? Вторая волна!
Опять все затихло, и ожидание придавило людей. Страх морозной рябью проник под кожу, заставив сердце Зорина бешено заколотиться.
Вдруг кто-то крикнул:
— Вверху!!!
Взгляд Кирилла метался по потолку, пока не выхватил странную угловатую тень, похожую на оживший скелет. Вновь грянуло несколько выстрелов. На балках в том месте, где прицепилась тварь, расцвел пышный сноп искр, но существо за мгновение до этого успело раствориться в темноте.
— Внимание на сектора! — рявкнул Сигурд. — Не подпускать его к трибуне!
Силуэт опять мелькнул, быстро перебираясь по ребристому потолку, но теперь огонь оказался настолько плотным, что шансов ускользнуть не оставалось. Тело мутанта с грохотом свалилось вниз, так что Кирилл почувствовал ощутимое содрогание пола.

Сомов не принимал участия в коллективной суматохе и смотрел совсем в другую сторону. Он готовился к соперничеству за суперприз, поэтому и заметил, как мелькнула горбатая спина.
— Там! Между седьмой и восьмой колонной! — прошептал Федор и передвинулся на правый край помоста, выцеливая едва уловимое движение.
Не дожидаясь, пока его подстрелят, лохмач выскочил на середину пролета, а потом в мгновение ока прыгнул вбок. Тварь метнулась настолько стремительно, что Федор успел заметить лишь смазанное движение, а затем что-то невероятно тяжелое врезалось в вышку, на которой он стоял, так что помост покачнулся. Сомов отпрянул к колонне и уставился на мохнатую лапу, которая вцепилась в доски и чуть-чуть не достала его сапог. Когти соскальзывали с отвратительным звуком, оставляя глубокие борозды, а снизу раздавалось жуткое пыхтение и завывания, напоминавшие всхлипы: колючки, которыми был огражден помост, вонзились в живот чудовища и рвали его плоть.
Положение спас внезапно появившийся Вотан, метнувший в лохмача свой топор. Лезвие с хрустом вонзилось в горбатую спину. Зверь захрипел и спрыгнул на пол, намереваясь атаковать, но охотникам вполне хватило этой секундной заминки. Почти синхронно грянули два выстрела — один из стрелявших был Федор. Голова существа дернулась, и тело повалилось на пол.
— Выключить ПНВ! Всем выключить ПHB! Через тридцать секунд включаю свет! — раздалась зычная команда Сигурда.
Через оговоренное время вспыхнули прожектора, и Кирилл протер слезящиеся глаза.
— Делов-то! А то все пугали: библиотекарь, библиотекарь! — пренебрежительно произнес Федор, спустившись с вышки и направляясь к трупу.
— Да ладно, это я его завалил! — возразил Лукич, ставя ботинок на голову убитому, так как он тоже стрелял по мутанту.
Как двое мальчишек, не поделивших крысиную тушку, они, набычившись, уставились друг на друга. Дело шло к банальной драке.
Вокруг спорщиков столпились егеря, телохранители и те охотники, что успели спуститься. Вотан не вмешивался, а молча осматривал входные отверстия в трупе. Наконец он резюмировал:
— Смертельный выстрел сделан оттуда. Второй жекан раздробил лопатку.
В том месте, куда указал Вотан, в момент выстрела стоял Лукич.
— Да ну вас, подхалимы! — выругался Сомов. Добавив совсем не лестный эпитет в адрес егеря и злобно сплюнув, он зашагал к вип-ложе. В спину Секретарю Северной партячейки несся издевательский смех начальника Таганской.

— У-у, шакалы, мать вашу! — злобно произнес Федор, проходя мимо охотников, которые разбирали на сувениры тело твари, свалившейся с потолка.
Кто-то уже отчекрыжил «на память» костлявые лапы мутанта, до жути похожие на человеческие руки с непропорционально длинными пальцами и игольчатыми когтями. Другой среза  л с челюсти два огромных клыка, напоминающих серпы, не переставая материть стрелков: выстрелы раздробили череп твари, и в таком виде его уже не повесишь на стену в качестве трофея.
— Уйди с дороги, дебил! — в сердцах выругался Сомов, натыкаясь на Кирилла. А потом в его глазах появилось невероятное удивление узнавания.
Но прежде, чем Федор успел открыть рот — и прежде, чем сам Зорин успел осознать, что  он делает! — кулак юноши ударил бывшего друга прямо в зубы.

* * *

Ох, что тут началось!
Миг — и Кирилл уже валялся, уткнувшись лицом в пол. В глазах роились искры после жестокого удара прикладом, рот наполняла кровь от прикушенного языка, а руки, кажется, вот-вот готовы были выскочить из суставов — с такой силой их заломили назад двое охранников Сомова. Вдобавок один из мордоворотов что есть силы уперся Кириллу коленом в спину, не давая подняться, а в затылок строптивцу уткнулся ствол Сигурдова дробовика.
— Только шевельнись! — прошипел егерь, с которого мигом слетело все дружелюбие. — Враз мозги по стенам развешу!
— Что здесь происходит? — сквозь толпу протиснулся Вотан с топором наизготовку; единственный глаз вожака свирепо поблескивал.
— Это я тебя хочу спросить, мать-перемать! — проревел Лукич. — Ты что творишь, лихо одноглазое?! Ты кого в отряд подбираешь?! Маньяков?! Террористов?! Всякая рвань туннельная будет на моих гостей руку поднимать?! Да я вас всех…
— Тихо, господа!
Удивительно, но Сомов не кричал. И даже не слишком повысил голос. Однако каким-то необъяснимым волшебством ему удалось невозможное — шум на станции практически сошел на нет.
— Вы в порядке, господин Вольф? — обернулся к нему распорядитель охоты.
Федор сплюнул кровью и, достав из кармана платок, промокнул разбитую губу, а потом широко улыбнулся:
— В полнейшем!
— Так что же все-таки произошло? — не унимался Вотан. — Павлуша, ты охренел? Или веселых грибков перебрал?
Не успел Зорин придумать объяснение, как вновь заговорил Сомов:
— Да ничего не произошло, господа. Я, должно быть, получил по заслугам. Азарт в крови, досада за неточный выстрел… Ну, вы меня понимаете. Вы ж сами охотники. Вот и выпустил, так сказать, пар. А юноша — обиделся. В общем-то, имел некоторое право. Он ведь в моем промахе не виноват. Вот и все… Да отпустите вы его!
Последние слова предназначались охранникам и в них явственно звучали приказные нотки. Ворча, псы Федора подчинились. Сигурд тоже убрал ружье, хотя и не опустил его, а направил тяжело дышащему Зорину в живот, не снимая палец со спускового крючка.
— Прости, егерь! — продолжал ломать комедию Сомов. — И я тебя прощаю. Кстати, я Вольф.  А тебя, кажется, Павлом  зовут? Будем знакомы!
Кирилл смерил взглядом протянутую руку. Потом поднял глаза на толпу за спиной врага. Первой стояла Ирина, и в ее глазах было столько неприкрытой ненависти, столько презрения, что сознание юноши заволокла багровая пелена амока.
— Ты знаешь, как  меня зовут! — прохрипел он. — Мы же с тобой и твоей… женой,  — он выплюнул это слово как самое мерзкое ругательство, — давно и плотно знакомы! И не вам меня прощать!
Зрители снова загалдели.
— Да тут явно какая-то темная история! — радостно воскликнул высокопоставленный кшатрий. Я бы даже сказал: романтически  темная. Господин Вольф, придется объясниться!
Сомов явно занервничал; расскажи он сейчас правду — и кто знает, что произойдет? Конечно, в охотничьем клубе было полно тех, кто в обычной жизни друг друга на дух не переносит. Но все же он, секретарь Северной партячейки, находился сейчас во владениях Ганзы. И кровь, совсем недавно пролитую на Комсомольской, смыть из памяти куда труднее, чем с пола станции… Опять же, если просочатся слухи, как и с кем развлекается коммунист Сомов, на что тратит патроны трудового народа… Да еще под вымышленным именем, и кого — фашиста!.. 
Облизнув губы, Федор покосился сначала на своих телохранителей, потом на Сигурда. Судя по всему, участь Кирилла была решена. И тут…
— Я вас умоляю, господа! — с издевательским смешком вперед выступила Ирина. — Какая там «темная»! История банальная до одури. Могли бы и сами догадаться.
Кшатрий прищурился:
— Да неужели? Виктория Сергеевна, голубушка, поясните.
Дочь Лыкова закатила глаза, словно поражаясь людской тупости.
— Мы с Павликом, действительно, давно знакомы, — развязно начала она. — На одной станции выросли, за одной партой сидели. Не странно, что бедняга был в меня безнадежно влюблен. Странно, что он на что-то надеялся. Ведь я, господа, ни единым словом, ни единым жестом не давала на то оснований…
— Врешь! — скрипнул зубами Зорин; охранники тут же напряглись, руки их потянулись к поясным кобурам.
— И в самом деле, милая, — наконец, опомнившись, Сомов будто ненароком заслонил собой жену. — Может, ты и не имела в виду ничего такого, но ведь сама знаешь: влюбленным юнцам свойственно принимать желаемое за действительное. Верно, господа?
Раздался одобрительный смех; возникшее было напряжение тут же улетучилось.
— И каков финал истории туннельного Ромео? — выкрикнул какой-то толстяк, вооруженный роскошным карабином с прикладом красного дерева.
— Увы, печальный! — со смехом развел руками Федор. — Когда мы с Викторией объявили о нашей свадьбе, Павел очень… расстроился. Наговорил нам обоим гадостей, даже пытался в драку лезть. Пришлось его слегка научить вежливости. От этого бедолага расстроился еще больше и дезертировал с родной станции. Ходили слухи, что обосновался в Полисе, а он, оказывается, в егерях… В принципе, не самый плохой выбор; Павлуша — славный мальчик, только немного горяч… Ну, да для охотника это не помеха, верно?
Собравшиеся зашумели, обсуждая историю. Кто-то даже издевательски-утешительно похлопал Зорина по плечу, посоветовав «не расстраиваться».
— И что мне теперь с ним делать, с таким горячим? — вопросительно поднял бровь Лукич. — Сегодня он на одного гостя накинулся из-за несчастной любви, завтра — на другого, из-за косого взгляда… Вотан!
— Да?
— Выдай своему Ромео расчет, и чтоб через двадцать четыре часа…
— Не стоит! — покачал головой Сомов. — Я же говорю, с нашей стороны — никаких претензий. Юность и влюбленность — еще не преступление, верно? Согласитесь: от моей красавицы любой нормальный мужчина может голову потерять, — он приобнял Ирину за талию; охотники одобрительно зашумели. Кто-то, не понятно с какого перепуга, даже заорал «Ура!» и выпалил дуплетом в потолок.
— Напротив, — продолжал Федор, — выдайте ему премиальные… скажем, пару рожков. Пусть выпьет как следует за наше здоровье, найдет себе симпатичную девочку, утешится… Хорошие егеря нам нужны, верно?
— Кстати о выпить! — подхватил кто-то из гостей. — Пора бы и того — обмыть завершение охоты?
— Безусловно! — закивал Сомов. — Мы угощаем, господа! Лукич, распорядись…
Через несколько минут на Пролетарской остались лишь изуродованные туши «дичи» и егеря.

Глава +3
ОСТОРОЖНО, ВСЕ ДВЕРИ ЗА…

Обводящий удар в висок.
Это просто томатный сок.
Боль накидывает лассо
И затягивает петлю —
Задыхаешься у межи
Горькой правды и сладкой лжи.
Очень сложно успеть дожить
До последнего «не люблю».

Очень просто и в плач, и вскачь.
Время — лекарь, тоска — палач.
Как себя ни переиначь,
Будешь также ломать дрова.
За ударом — еще один.
Не поднимется из руин
Твой песочный Ершалаим —
Неприкаянная Москва.

Осторожно, все двери за…
Перекрыты пути назад.
Что-то красное ест глаза,
Что-то черное жжет в груди.
Пусть ломается амулет,
Сберегавший тебя от бед.
Только раз и ударь в ответ —
Постарайся, не подведи!

Кирилл изменился. Лыков смотрел на него во все глаза и не мог понять причину перемен. С последней, совсем недавней встречи юноша запомнился Анатолию озлобленным, неуверенным в своих силах неудачником без цели в жизни, без готовности найти и покарать виновных в его злоключениях. Отчего же парень стал другим?
Они сидели в маленькой забегаловке на краю платформы, где виделись уже не раз, но если раньше инициатором был Лыков, то в этот раз Кирилл сам искал встречи.
Бывший партийный босс не уважал слабость в любых ее проявлениях. А Зорин-младший неприкрытой, безнадежной слабостью позорил своего отца, которого Анатолий, несмотря ни на что, уважал. Ненавидел, но уважал. Так бывает, когда встречаешь по-настоящему достойного противника. Ненависть помогает бороться с ним, уважение позволяет не терять головы и сохранять ясный ум. Берсерки в политике смешны: слишком нелепо выглядят эмоции там, где правят разум, расчет и хладнокровие.
Так что же случилось? Куда подевался обиженный на весь мир мальчишка, издевательским пинком под зад выпихнутый из родного гнезда? Здесь сидел кто-то очень похожий на Ивана Зорина, лицо которого Лыков хорошо изучил за многие годы противостояния… Вот оно! Взгляд! Суровый, уверенный, ничего не знающий о компромиссах и обходных маневрах. Взгляд медведя. Зоринский взгляд.
Быстро же вчерашний птенчик превратился в злобного хозяина тайги… Лыков одернул себя. «Не спеши с выводами, Анатолий Тимофеевич. Гены генами, но Иванами Зориными не становятся за день, и даже за месяц. Мальчик изменился, это факт, однако до мудрого и сильного медведя ему еще расти и расти. Да, Кирилл уже не медвежонок, есть своя стать, первые задатки взрослости, но для зрелого хозяина леса в его глазах все еще слишком много дури и подростковой неуклюжей торопливости».
Было заметно, что Кирилл с трудом удерживает себя на месте, не знает, куда приложить кипучую энергию: он то хватал кружку с выжимкой из перебродивших грибов, механически отпивал глоток и отставлял, то барабанил костяшками пальцев по столу. Жажда действия — движение ради движения — подтачивала его изнутри, призывала… Куда, кстати? Вот это и надо выяснить в первую очередь.
— Здравствуй, Кирилл, — Лыков не протянул молодому человеку руки, но голову наклонил с достаточно почтительным видом. И тут же ругнул себя за то, что переигрывает. Ну, не может взрослый человек испытывать почтение к зеленой малолетке! — Рад тебя видеть, хотя ответной радости, понятное дело, не жду. У тебя что-то стряслось? Могу я помочь?
Зорин заерзал на стуле, пытаясь усесться удобнее.
— Вы говорили о мести, о наказании виновных. Так я готов. Хоть прямо сейчас!
Похоже, молодой Зорин не терпел долгих предисловий. Что ж, тем лучше. Умение переходить сразу к делу — далеко не худший дар.
— Прямо сейчас не надо, — Лыкову пришло в голову, что подобная двусмысленность может содержать в себе угрозу. «Почему бы не убить беззащитного старика Лыкова?» — кто знает, не появлялась ли такая мысль в черепной коробке Зорина. — Месть не терпит скоропалительных решений. Так кого ты хочешь наказать?
— Сомова! — ответ последовал незамедлительно, и в голосе Кирилла не было ни тени сомнения.
Анатолий надеялся услышать эту фамилию, он настойчиво подводил юного мстителя к данному шагу, однако все получилось настолько легко и просто, что вместо полагающейся радости возникло весьма устойчивое сомнение.
— Хм… и что же тебя, так скажем, сподвигло?
Кирилл ухмыльнулся:
— Мне соврать или лучше промолчать?
— Но…
— Анатолий Тимофеевич! — Зорин говорил с вызовом, в каждом слове его сквозило плохо скрываемое презрение. — А вам не насрать ли на мои причины? Я хочу поквитаться с Сомовым… нет, я хочу его убить.  Вам этого мало?
От наглого натиска собеседника Лыков растерялся: не ожидал он ничего подобного от этого тихого скромника.
— Мне нужна ваша помощь, вернее, ваши связи, — Киря не стал дожидаться пока Анатолий Тимофеевич разберется со своими эмоциями, и в немногих словах обрисовал все, что произошло на полигоне. И — главное, — то, что случилось потом.

* * *

Стоя в центре Пролетарской, Кирилл тщетно пытался прийти в себя. Но алая пелена бешенства никак не желала выпускать мозг из своих обволакивающих объятий, а во рту прочно обосновался привкус тухлятины. Юноша чувствовал себя так, будто его с головой макнули в нечистоты. Глумливый смех по-прежнему стоял в ушах, перед глазами кривлялись толстые, самодовольные рожи охотников. И, перекрывая все, с презрением смотрели на него две пары глаз. Ирина и Федор. Федор и Ирина…
— Ну, Павлуха, ты дал копоти! — подошедший Сигурд хлопнул Зорина по плечу, возвращая юношу обратно в реальность. — Признаю, женка у Вольфа ладная, но надо ж понимать, кто они и кто мы!
— Да все я понимаю… — буркнул Кирилл.
Егерь вновь держался подчеркнуто дружелюбно, однако забыть, как этот улыбчивый здоровяк совсем недавно обещал выбить ему мозги, никак не получалось.
— Дай-то бог, парень, дай-то бог…
Сигурд отправился командовать уборкой полигона, а к Зорину подошел Вотан.
— В порядке? — спросил он.
Кирилл кивнул.
— Врешь! — оскалился одноглазый. — Видел бы ты сейчас зенки свои бешеные… Ладно, что было — то прошло. Но на будущее — смотри, Ромео! Ты теперь не сам по себе, а член команды. В случае чего, всех нас подставишь. Усек?
— Усек…
— Вот и ладненько. Тогда держи свою премию, боец, и слушай мою команду: отдыхать — ать-два! Считай, что на два дня у тебя увольнительная. Оттянись как следует и все забудь.
— Так ведь уборка… — машинально засовывая ненавистную «премию» в карман, попытался возразить Кирилл, но егерь решительно махнул рукой:
— Найдется, кому прибраться! Уж не знаю, как там у вас с Вольфом на самом деле вышло, но совет он тебе хороший дал, вот и воспользуйся им. У тебя сегодня, как-никак, третий день рождения. Так что вали, счастливчик!..

Алкоголь с каждым разом помогал все меньше. Взгляд Кирилла снова и снова возвращался к вип-зоне, в которой шумно веселились охотники. Зорину казалось, что он отчетливо различает в шуме и гомоне то ядовитый смех Ирины, то звучный голос Сомова.
«Что делать? Что же делать? — стучали в голове невидимые молоточки. — Может, ворваться туда? Автомат-то не отобрали. Ворваться, и прямо с порога… Нет! Охрана теперь настороже. Зная Федора, можно ожидать, что он дополнительно проинструктировал своих псов. Да и Лукич своих — тоже. Наверняка следят. Положат еще на подходе… Но забыть? Простить? Не-ет!..»
Решение пришло неожиданно. Зорин вскочил с места и опрометью кинулся в егерьскую «спальню».

Рюкзак Павла был на месте, а во внутреннем кармане, — это Кирилл знал точно, — брат всегда держал чистую бумагу и карандаш. На всякий случай…
Не успел юноша закончить свое короткое послание, как в комнату вошел Сигурд.
— О, Павлуха, и ты здесь? А я думал, ты того… оттягиваешься…
— Еще не вечер… — пожал плечами Кирилл, с трудом изображая ответную улыбку.
— Тоже верно. Ну, пойду и я, пожалуй…
— Сигурд! У меня к тебе… просьба… — Зорин облизнул губы. «Спокойно, Киро! Только спокойно! Он должен тебе поверить…»
— Да ну? — егерь остановился у самой двери, вернулся обратно и присел на топчан напротив юноши. — Излагай, братуха.
— Это насчет Вольфа… — Кирилл изо всех сил старался выглядеть смущенным. — Понимаешь, я…
Взгляд Сигурда посуровел.
— Опять?!
— Да нет! То есть — наоборот… По-дурацки оно все вышло…
— Согласен. Но он же сказал — забыли и забили. Или нет?
— Да он-то сказал, а мне теперь… В общем, я извиниться хочу. И впрямь, чего я завелся? Еще вас всех чуть не подставил…
Сигурд оскалил зубы в одобрительной улыбке и ощутимо приложил собеседника ладонью промеж лопаток.
— О, никак, у нашего птенчика командный дух просыпается? Хвалю, Пабло! Так за чем дело стало? Или не знаешь, где они сидят? Сходи, хлопни с мужиком мировую. Он сейчас, наверное, как раз дошел до нужной кондиции…
Кирилл поморщился:
— Он-то, может, и дошел, а вохры его…
Егерь наморщил лоб:
— И то верно, брат. После того, что ты сегодня учудил, могут и в рыло засадить с порога.
— Вот я и думаю… Я тут это… записку написал. Так, мол, и так, был не прав, больше не повторится, все дела… Отнесешь?..

* * *

Анатолий Лыков буквально заходился от бешенства. К многочисленным недостаткам юного Зорина прибавился еще один: непроходимая тупость! Лыков и раньше сомневался в наличии у Кирилла мозгов, но теперь все сомнения остались в прошлом. Он тупой! Самонадеянный, тупой псих! Беспросветный клинический идиот! Это же надо такое удумать — дуэль! Дуэлянт хренов! Пальцы бывшего начальника Сталинской самопроизвольно сжались в кулаки. Вот бы врезать по морде недоделанному боксеру!
Вызвать Сомова на кулачный бой — большей глупости представить нельзя. Этот красносельский громила уже доказал, на что способен, и в результате Петя расстался с жизнью. А зоринскому выродку до Пети, который трижды завоевывал чемпионский кубок по «рукопашке», как до Луны. И ладно бы наивный инфантил рисковал только своей дырявой башкой, так он и ему, Лыкову, всю картину мира изгаживал до полного непотребства!
— Ты вообще-то понимаешь, что жизнью рискуешь? — сказал Лыков, глядя в потолок, потому что боялся не справиться с собой. — Хотя какой там риск! Переть голой жопой супротив паровоза — это не риск, это самоубийство в извращенной форме!
— Вы мне главное помогите «варежки» эти достать, с шипами, а уж за остальное не волнуйтесь, то мое дело, — сказал Киря нахально.
Едва услышав просьбу, Анатолий взорвался, наорал на юношу, покрыл его таким отборным матом, что дело совсем чуть-чуть не дошло до хорошей драки. Может, и жаль, что не дошло — вдруг бы выбил из молодняка всю дурь и спесь… Эээх!.. Ну да что теперь сокрушаться, не выбил, а сейчас и подавно не выбить. Как бы там ни было, молокосос всерьез собрался мериться силой с Федькой. Какой редкостный мудак…
Сомов с огромным удовольствием вышибет своими огромными кулачищами из последнего Зорина дух, а у предпоследнего Лыкова отберет единственную надежду на триумфальное возвращение на трон. Как же трудно работать с неадекватами! Непредсказуемость и полное отсутствие логики — худшее подспорье в политических игрищах…
Лыков не выдержал и застонал в полный голос. Рядом никого не было, но собственное бессилие угнетало и приобретало вот такие дикие формы. Неконтролируемое проявление слабости и отчаяния унизительно само по себе. Такими темпами можно дойти до прилюдных истерик и соплей. «Зорин, сука, ненавижу!!!»
Способность мыслить правильно, то есть не опираясь на обманчивые чувства и лживые эмоции, сохраняя трезвость рассудка и абсолютное, невозмутимое спокойствие, казалось, оставила Анатолия. Приходил в себя он непозволительно долго, постоянно срываясь и поддаваясь на провокации возмущенного сердца. Кое-кого хотелось удавить собственными руками, не прибегая ни к какой дуэли. «Дебилов нужно давить, пока они маленькие. Что же ты, Иван Николаевич, вовремя в ребенке своем умственную слабость не разглядел?»
Достать перчатки серьезной проблемой не станет, особенно для того, кто знает, где искать. Сложнее с парализующей слюной из жвал мутантов. Вещь по нынешним временам дефицитная, от того непотребно дорогая. Экзотика — а за экзотику дерут в три шкуры. Рвачи, одно слово.
Пару бегунков можно отправить хоть сейчас, одного в Бандитский треугольник, — шипастые «варежки» изготавливаются именно там, другого… Лыков задумался. Слюну мутантов можно купить в двух местах, и в одном — значительно дешевле. Правда, туда не всякий посыльный сунется, а если даже и сунется, то за доставку такой гонорар стребует, что вся экономия прахом пойдет. Значит, особого выбора нет.
Теперь финансовый вопрос. На перчатку он худо-бедно наскребет, но за яд платить нечем, как и за услуги бегунков. Проблема, конечно, решаемая, остались у него кое-какие схроны с запасами на совсем уж черный день, но все они не здесь, не на Таганской. А в схрон бегунка не пошлешь, своими ногами шевелить придется.
О возникшем препятствии Лыков честно поведал Зорину, умолчав только о схронах:
— Так что, Кирюша, с ядом не получится, деритесь без изысков. Может, хоть жив останешься… Калекой, но…
— Нет, все должно быть справедливо. Я его вызвал, я и должен все обеспечить. Значит, и расходы — мои, — Зорин порылся в рюкзаке и достал два рожка. — Вот, держите.
— Кто ж тебя финансирует? — спросил Лыков, не скрывая удивления.
— Сомов и финансирует, — впервые за весь разговор Кирилл улыбнулся. — Это же его чертова «премия». Если не хватит, думаю, Вотан не откажется одолжить…
— Ах, вот оно как… Что ж, егеря — люди не бедные. Жаль только жизнь у них короткая… — Лыков был доволен, что тайна обеспеченности парня раскрылась столь незамысловато. — Ну а в секунданты тоже кого из новых знакомцев возьмешь?
— Нет, не хотелось бы посторонних впутывать.
— Это верно. Семейные дела лучше и решать семейно. Считай, что я согласился, хоть ты меня еще и не просил…
Кирилл наклонил голову и покивал, будто соглашаясь с кем-то, но благодарить не стал.
— Да, так вот. Патроны у меня есть. На перчатках вы не экономьте, две пары берите, правую и левую каждому. Скажите только, где умельца найти, что ядами торгует. Я сам схожу.
— Скажу, Кирилл, чего ж не сказать? Одного до сих пор понять не могу: неужели ты всерьез надеешься живым остаться?
— Вы хотели голову Сомова? Вы ее получите. А остальное…
«Не ваше дело», — мысленно закончил за нахала Лыков, и только руками всплеснул от неслыханного и беззастенчивого бахвальства щенка. Но адресом «умельца» все равно поделился, терять уже было совершенно нечего. Он хотел было посоветовать безумному мальчишке пару финтов, но, глядя в эти глаза, фанатично верящие в «справедливость», решил, что вопросами подстраховки займется лично…

* * *

Пока Зорин путешествовал, Лыков ни на миг не оставлял попыток хоть как-то поправить ужаснейшее положение, в котором он оказался благодаря юному обалдую. Некоторую надежду, совсем-совсем осторожную, Анатолий питал в отношении дочери. Оказывается, Ирина вызвалась быть секундантом своего муженька. Сможет ли она выступить на стороне отца, а заодно и Зорина, в самый ответственный момент? Небольшие шансы на это имелись, зерна сомнения в ее черную душонку посеять удалось. Ордер на арест мужа — серьезный аргумент покинуть тонущий корабль. Конечно, пробоина — целиком плод фантазии, а также ловких манипуляций с бланком, подписью доверенного лица Москвина и печатью, но Иринке все эти мелкие каверзные подробности неизвестны. Мучается ли она сомнениями? Наверняка!
Что еще… «В рукопашном бою двух неравных бойцов сила всегда на стороне пули». Мудрое изречение. Пистолет с собой надо прихватить обязательно. Это, конечно, нарушение всевозможных правил, кодексов чести и прочей лабуды, которой взрослый человек, борющийся за весьма серьезный приз, не будет озадачиваться даже в мыслях. У потомственного лузера Кирюшки шансов нет в принципе, зато товарищ Лыков, хорошо знающий жизнь, может изменить расстановку сил в изначально глупом и бесчестном мероприятии.
Вот и все приготовления. Негусто, если честно, но чем уж богаты… Лыков опять позволил себе легкую ностальгию о прошлом. Тогда его окружали десятки и даже сотни соратников, хорошо вооруженных, обученных, верных, вопрос о деньгах возникал лишь при утверждении бюджета, а от ближайших врагов отделяло несколько союзных красных станций и великое множество блокпостов. На его стороне была власть и сила, что обеспечивается этой властью.
«Благословенные времена… Как же я хочу вас вернуть!»
До возвращения Кирилла он предпринял еще одну попытку: подослал к Сомову пару соглядатаев, в чью задачу входило прощупать охрану новоявленного красного босса на предмет наличия брешей и слабых мест. Соглядатаи вернулись ни с чем, развели руками, что-то жалобно промямлили о «беспрецедентных мерах безопасности» и доложили, что если бы и согласились на выполнения задания, то все равно уже поздно — объект спешно выехал со станции в направлении Курской.

* * *

Команда Сомова вернулась на Таганскую так же неожиданно, как и покинула ее двумя днями ранее. Правда, прибытие было обставлено гораздо пышнее и эффектнее, нежели тайный и поспешный отъезд. Дрезина ворвалась на станцию с оглушительными «паровозными» гудками, подаваемыми как с боевой колесницы, а также с громогласным ором и пьяным хохотом.
Из семи пассажиров на ногах держалась лишь парочка телохранителей. Остальные, не исключая «возничего», неустанно продолжавшего подавать звуковые сигналы, что называется, лыка не вязали. Пьяные солдаты посыпались на платформу; кто-то тут же завалился на спину, со всей молодецкой дури приложившись головой, кто-то, не в силах удерживать вертикальное положение, уселся прямо на гранитный пол. Тоненькую фигурку Ирины Лыков разглядел издалека не сразу: дочка самостоятельно сойти на платформу не могла, и охранники, те, что еще подавали признаки жизни, взяв ее под руки, осторожно выводили наружу. Сам же Сомов, — оказалось, что он и был невменяемым возничим, — выходить категорически отказывался. Он то и дело отрубался на своем «предводительском» месте, заваливаясь на бок, отчего просыпался и, с неизменным криком «Стакан мне, быстро!», вновь забывался скоротечным сном.
— Свинья!
Нелицеприятный эпитет предназначался Федору. Пьяной же в дрова Ирине полагался ремень. В лучшие времена Анатолий точно бы всыпал ей по первое число; жаль, сейчас это не получится, выросла дочка. Полнейшей шлюхой и дрянью выросла!
От нечаянной злости Лыков заскрипел зубами. «Идиоты! Мало того что светятся на вражеской территории, так еще и позорят — не себя, с ними как раз все понятно, — ВСЕХ БОЛЬШЕВИКОВ!» В особенное бешенство приводил факт наглого транжирства народных денег!
Анатолий совершенно забыл, что разудалая парочка находилась на Ганзе под чужими именами, следовательно, позорить могла в лучшем случае Рейх да Краснопресненскую. И вообще, в прежнее время Лыков не замечал за собой столь болезненной реакции на пьяные выходки однопартийцев. Но сейчас бывший глава севера Красной ветки злился, и злился отчаянно, не думая больше ни о чем.
Чуть позже, когда эмоции немного улеглись и вернулась привычная трезвость мысли, Лыков, с присущей ему тщательностью и вниманием к деталям, оценил возможность покончить с Сомовым здесь и сейчас, пока враг пребывает в жалком, если не сказать скотском, состоянии. Взять и пристрелить ненавистного мерзавца. Пустить пулю в «башню», избавляя Сталинскую, а заодно и весь север ветки от властолюбивого гнуса. По всему выходило, что определенные шансы на дерзкую авантюру имелись, причем довольно неплохие: телохранители, на руках которых висела Ирина, явно не могли уследить за многолюдной платформой и той толпой, что собралась поглазеть на дебоширов. Половина дела, связанная непосредственно с ликвидацией, была, можно сказать, обречена на успех. А вот со второй частью, то есть с безнаказанным исчезновением, возникали проблемы. Стрелковыми талантами Лыков никогда не славился, да и крошечный его пистолетик, предназначенный, прежде всего, для скрытого ношения, на длинные дистанции рассчитан не был. Значит, стрелять придется с близкого расстояния… В этом-то вся и беда. Охранники, в какой бы кондиции они не находились, ответный удар нанести успеют. И от заманчивого на первый взгляд плана пришлось отказаться. Подставлять под пули собственную шкуру высокопоставленному коммунисту в отставке еще ни разу не приходилось, и эту славную традицию он на старости лет менять не собирался. Найти бы фанатика, подобного Прокопу, да где ж такого по-быстрому сыщешь?
Неудача расстроила Анатолия: судьба вроде благоволила ему, подкидывая на стол козырные карты, а только распорядиться ими все не получалось. Хватку, что ли, растерял? Да нет, ерунда! Выбирались же из передряг и похлеще этой. Хорошие шансы жаль упускать, вот что плохо. Фортуна — девка капризная, за мотовство может и отомстить…
Вместо привычных активных действий пришлось залечь на дно, что в переводе с дипломатического на русский означало вновь вырядиться бомжом и неустанно шпионить за перемещениями сомовской бригады. Перемещения эти, к счастью, не отличались разнообразием маршрутов. Буйная шобла завалилась все в те же вип-хоромы и, выставив единственного «охранителя пьяного спокойствия», на долгие часы затихла в алкогольном бреду.
На своем наблюдательном посту Лыков и встретил Кирилла, вернувшегося из непродолжительного вояжа. Выглядел Зорин как пионер — усталым, но довольным.
«Чему радуешься, дурачок? Смерть же свою несешь. Глядишь, без яда на кулачках помахались бы, да разошлись. Сомов — на Красную ветку, ты — на полгода в госпиталь, но все лучше, чем на кладбище. — Анатолий с раздражением отметил, что жалеет молодого идиота. — С чего бы это? Вдруг, и правда, расклеился к старости?.. Глупости! До Альцгеймера еще дожить надо!»
— Анатолий Тимофеевич, за кем это вы шпионите? — Кирилл и не подумал тратить время на приветствия, только ухмыльнулся криво.
— А ты как думаешь? — Лыков не сдержался от ответной подколки. — Пока ты по другим станциям прохлаждаешься, у нас здесь Сомовы обосновались.
Анатолий обругал себя за невольно сорвавшихся с языка «Сомовых» — даже на словах стоило дистанцировать Ирину от Федора. По крайней мере, в глазах Зорина. «Черт побери, точно сдаю! Устал от жизни этой собачьей: ни помыться по-человечески, ни пожрать нормально. Даже бабу ладную не приголубить — какие уж тут женщины для безденежного бродяги?..»
— Анатолий Тимофеич, что с вами? — Кирилл искренне подивился застывшему на несколько секунд собеседнику. Вроде бы раньше подобной задумчивости за стариком не водилось.
— А? Что? — Лыков не сразу вернулся к реальности. — Ничего… ничего… Хотя ты знаешь, Кирюша, вообще-то не такое оно и «ничего». — Анатолий посмотрел на Зорина с непонятной грустью, тяжело вздохнул и негромко продолжил: — В последнее время я постоянно вспоминаю прошлое. Счастливые дни, когда был жив Петя, любимая Сталинская казалась незыблемой, а самым страшным врагом после Ганзы значился по-своему порядочный человек. Твоего отца имею в виду. Он боролся с авторитарным Лыковым, Лыков — с фанатичным Зориным, и все были довольны. Сейчас я вижу, что нам незачем было убивать друг друга: высокая политика, конечно, требует жертв, но не таких. Проигравшему полагалось уйти на почетную пенсию, а победителю — либо сохранить и укрепить свою власть, в моем случае, либо значительно расширить имеющуюся, это уже про Зорина-старшего. И незачем было устраивать дуэли смертоубийственные, хоронить детей и отцов… Кирилл, я не могу простить себе, что допустил ту несчастную дуэль, позволил сыну… — голос Анатолия дрогнул, и он замолчал.
— Хотите отговорить меня от боя?
Лыков пожал плечами:
— Та дуэль стала фатальной. И для победителя, и для побежденного. Я, как ты знаешь, попытался доставить сына на Ганзу, только там его могли спасти, но было поздно… В результате я изгнан и похоронил Петю. Триумфатор Зорин тоже мертв, а его сын Кирилл… Впрочем, кому, как не, тебе быть в курсе, что случилось с его сыном. А плодами войны Лыкова с Зориным воспользовался Сомов. Он один собрал все трофеи: власть, богатство и даже дочкой сверженного диктатора разжился. Не за это мы с твоим батей бились. Не за это. Отговаривать тебя от боя в десятый раз не собираюсь, мою точку зрения ты и так прекрасно знаешь — это будет не бой, а бойня. На этот раз могучий Голиаф растопчет малыша Давида.
— Не понял, вы про кого?
Анатолий лишь в раздражении отмахнулся:
— Неважно. Ты мне никто. Даже меньше, чем никто — наследник злейшего врага и, наверное, сам по себе враг. И я не буду оплакивать твою смерть. Но хоронить тебя я не хочу. Честно. Мне скоро встречаться с твоим отцом, чувствую, что туберкулез не сегодня завтра добьет, так вот… Я бы хотел обломать твоего родителя: передать, что любимого Кирюшку ему ждать еще очень и очень долго.
— Что-то я вас сегодня не узнаю, — младший Зорин недоверчиво улыбнулся.
— Устал я, жутко устал. От того, видать, и подраскис, — Анатолий посмотрел на молодого собеседника. — Пожил бы ты еще годков хотя бы тридцать, фамилию достойную продолжил. Не спеши на тот свет, там, как знающие люди говорят, уже не протолкнуться, и рай, и ад переполнены.
— Спасибо, Анатолий Тимофеевич, — Кирилл задумчиво кивнул, лицо его стало серьезным. — Правда, спасибо.

* * *

Слова не помогли. Анатолий передал Зорину коробку, в которой погромыхивали доставленные «варежки», и поплелся на ужин, который, как уж повелось в последнее время, проходил в одном и том же питейном заведении «У Лександрыча».
Здесь их и застал один из телохранителей Сомова. Он недолго выискивал кого-то среди многочисленных посетителей и, заметив Кирилла, немедленно подошел к нему.
— Ты Зорин?
— А тебе зачем?
— Слышь, парень, мозг мне не компостируй, а? — набычился верзила; чувствовалось, что он едва сдерживается от того, чтобы получить интересующие его сведения более привычными средствами. Например, при помощи удара кулаком в нос или ногой — в область почек. — Ты Зорин? Да или нет?
— Ну, я, и чё? — сдался Кирилл.
— Через плечо! Телеграмма, ёпт! — «сомовец» скривил физиономию в презрительной ухмылке. — Получи и распишись… Умник, мля!
Он передал адресату запечатанный конверт без надписей и опознавательных знаков, но уходить не спешил.
— Чё вытаращился? Маляву прочитал, ответ дал, все просто…
— Так ты ответа ждешь… почтальон? — проговорил Кирилл, возвращая ухмылку. Он неторопливо вскрыл конверт, из которого выпал сложенный вчетверо листок серой бумаги. — Что тут у нас?
«Двухсотый метр. Таганско-Курский перегон. Сегодня, 3 часа ночи».  Под неровными, прыгающими строчками крупные, но так же криво начертанные инициалы «Ф. С.». 
— Вот оно что… — смысл написанного дошел до Зорина не сразу, но когда он наконец разобрался, то мгновенно изменился в лице.
Зорин передал записку напряженно ожидавшему Анатолию. Тот оказался догадливей, и выматерился практически сразу же:
— Шустрый, засранец! Когда только выследить успел…
— Так что передать… Вольфу? — эмоциональная реакция адресата и его спутника не произвела на телохранителя никакого впечатления. Он был явно не в курсе происходящего и не горел желанием во что-либо вникать.
— Вольфу передай, что хочешь, — побледнев, медленно проговорил Зорин. — А Сомову…  — намеренно игнорируя «псевдоним», он четко выговорил фамилию врага. — Сомову передай, что мы договорились…

* * *

В последний раз Анатолий Лыков видел, как обрабатывает шипы на боевой «варежке» секундант Пети. Осторожность, внимание и знание нескольких важных нюансов, вот и весь секрет мастерства.
Теперь, — о, ирония судьбы! — он обрабатывал перчатки для Сомова. Хотя первоначально собирался заняться амуницией Кирилла, однако упертый юноша заявил, что свои «варежки» подготовит сам, и ни на какие уговоры не поддавался.
— Не нравится мне твой яд, — Лыков, в свою очередь, контролировал работу подмастерья. — Сдается, втюхали тебе разбодяженную смесь. Погляди, в моем флаконе здесь и цвет насыщенней, и сама жидкость гуще.
В ответ Кирилл сперва называл его параноиком, а затем и вовсе перестал реагировать на все внушения относительно обмена скляночками.
— Упрямый, хуже осла! — наконец, сдавшись, буркнул Лыков; в ответ Зорин оскалил зубы:
— А кто такой осел, Анатолий Тимофеевич?
Впрочем, Лыков не сомневался, что молодой человек прекрасно знаком с наверняка вымершим животным, которое стало прародителем всего зоринского племени, о чем он честно Кириллу и заявил.
Больше они не разговаривали, молча занимаясь обработкой перчаток и лишь иногда перекидываясь короткими фразами, да и то — исключительно по делу. Все правильные и нужные слова давно были сказаны, оставалось только принять глупое и неизбежное.
— Поспишь пару часиков? — когда все сборы подошли к концу, Лыков проявил некоторое подобие участия.
— Может, и стоило бы, но — не усну, — признался Кирилл.
Выглядел паренек плохо: бледный, усталый, в глазах чёрт-те что: то ли тоска, то ли глубокая думка.
«Страшный боксер-убийца, блин! — Анатолий чертыхался уже по привычке, больше от безнадеги, чем от злости. — Каково это: самого себя обречь на смерть? Да еще такую лютую…»
— А я попытаюсь, тяжко старику без сна. Хотя бы минут двадцать подремлю, как Штирлиц.
Кирилл ничего не слышал о героическом разведчике из далекого прошлого, но своего секунданта пожалел и дал ему выспаться по-человечески, разбудив лишь за полчаса до назначенного Сомовым времени.
— Пора, Анатолий Тимофеевич, собирайтесь…

* * *

Через блокпост запоздалых путников пропустили без лишних разговоров и ненужных расспросов. Сонный дозорный лишь пробурчал себе под нос: «Что ж вам всем сегодня не спится, окаянные!» и вяло махнул рукой — идите, мол, куда хотите.
— Киря, ты слышал, что там бухтел караульный?
— Слышал. Думаете, Сомовы до нас прошли?
— Сомов и его секундант, — зачем-то поправил его Анатолий, а потом и сам поправился: — Вернее, секундантка…
Сухой туннель, освещенный, насколько хватало взгляда, неяркими, но регулярно развешанными лампочками, вполне разгонявшими темноту, давал чувство спокойствия и безопасности. Пару раз они проходили ответвления служебных коридоров, в которых, впрочем, света не было.
— Рановато они, — Зорин нахмурился, поправляя обломок трубы, заткнутый за пояс. — Тоже, видать, не спится.
— Эх, Кирюша, Кирюша! Сомову-то чего дергаться и переживать? Вот увидишь, вражина будет спокоен, как бронепоезд.
Лыков ошибся. Сомова можно было назвать каким угодно, но только не спокойным. Когда они достигли оговоренного двухсотого метра таганско-курского перегона, то застали своего врага мертвецки пьяным. Похоже, Федор и не думал просыхать с момента своего возвращения на Таганскую.
— Кого я вижу! — нынешний лидер Партии Севера ветки лежал прямо на шпалах, положив голову на рельс и раскинув руки, словно обнимая все метро. Заметив приближающихся, он попытался встать, оттолкнувшись от пола, но поднять свое немаленькое тело так и не смог. — Иришка, милая, помоги! Мне нужно про… поприветствовать дорогих гостей!
Пока Ирина, выглядевшая, в отличие от законного супруга, совершенно трезвой и лишь немного помятой, подставляла тому свое хрупкое плечо, Сомов не переставал изливать излишне громогласную радость:
— Кирюшка! Спаситель! Анатоль Тимофеич! Тесть мой ненаглядный! Вот это встреча! Кого-кого, а вас здесь увидеть ну никак не ожидал. Как жизнь, здоровье? Про детей, извините, не спрашиваю. Одного — еще, второго — уже! — Федор отвратительно захихикал.
Ему никто не ответил. Кирилл молча поставил перед ним кейс с перчатками — перед боем оружие полагалось проверить.
— Шипики с ядом? — Сомов даже не посмотрел в сторону кейса. Его шатало из стороны в сторону, и на борьбу с непокорным тяготением уходили все силы. — С тем самым?
Зорин кивнул.
— Болезненная штука, — Федор недовольно поморщился. — Сочувствую я тебе, Киря, тяжело помирать будешь…
— Не трать сочувствие зря.
— Ты знаешь, — Сомов попытался придать лицу серьезное выражение, но получалось у него не особо убедительно, — я ведь ни добра, ни зла не забываю. Ты меня из плена спас, потому жизнь я тебе и сохранил… Даже два раза. Догадываешься, как легко мне было на охоте закончить твое никчемное существование? Вижу, что догадываешься. И все же подарок мой не оценил. Жаль. Однако дядя Федя — исключительно хороший дядя, — язык у наркома отчаянно заплетался, речь с каждой секундой становилась все неразборчивей и ему приходилось изрядно напрягаться, чтобы говорить членораздельно. — Видишь, я в жопу пьян. Для тебя, между прочим, старался. Серьезно, без шуток. Считай это форой. Стиль, блин, пьяного журавля! Исполняет Фэ Вэ Сомов. Он же — гауляйтер Вольф! Он же — погибель партийных сынков!
Сомов приподнял одну ногу, изображая птицу сильно зашатался и не полетел на землю только благодаря жене. Ирина схватила его за талию и с огромным трудом удержала на месте. Федора происходящее нисколько не смутило, он расхохотался и сквозь смех несколько раз повторил:
— Пьяный журавль! Ну я, блин, дал! Пьяный, как журавль!
Когда смех, напомнивший Лыкову совершенно другую птицу — каркающую ворону, прекратился, он негромко спросил:
— Приступим?
— Э, нет! Погодь, старый! Ириша, солнышко, будь ласка, обыщи своего папашку. Хитрый жучара, наверняка притащил с собой что-нибудь неков-нец… некон-венц… тьфу ты, придумают же слово! — Сомов замер, готовясь к штурму неподдающегося термина, но, здраво оценив свои силы, сдался. — Короче, любимая, на предмет ствола пошукай, да?
Ирина устало взглянула на отца. Ей хотелось спать, ужасно болела голова, и она мечтала только об одном: чтобы все эти кровавые игрища тупых самцов побыстрее закончились.
— Папа, не позорьтесь, сдайте оружие сами. На дуэлях запрещено… ну, вы в курсе.
— Ищи, дрянь! — выдавил оскорбленный отец и поднял руки.
Обыскивала Ирина старательно, но неумело. Опыта в подобных делах у нее явно не было.
— Вроде чисто, — проговорила наркомовская жена, покончив с унизительной процедурой. — Можно начинать.
— Э нет, доча! Теперь моя очередь! — мстительный Лыков в долгу не остался и дочь обыскал со всевозможной тщательностью. К собственному удивлению, никакого оружия найти не удалось. Не оказалось его и у Сомова, которого бдительный Анатолий также не забыл проверить.
— Ну что, все готовы? Начинаем?

* * *

Сомов спокойно, даже расслабленно ждал, пока его соперник закончит разминку, которая заключалась в прыжках на месте, нелепом махании руками и боксировании с воздухом. Он пьяно ухмылялся: зачем будущему мертвецу разминка? На том свете хорошо разогретые мышцы не нужны, а на этом неумелому бойцу они все равно не помогут.
— Анатолий Тимофеевич, — Федор отвлекся от сосредоточенно упражняющегося Зорина. — Пока Кирюшка дурью мается, хотите, что-то покажу? — И, не дожидаясь ответа, игриво попросил жену: — Ира, не откажи в любезности, подай коробочку.
Та, не говоря ни слова, исполнила просьбу мужа, передав ему прямоугольный деревянный ящичек, до того момента неприметно стоявший у стены.
— Вы, уважаемый тесть, эту вещичку не знаете, а вот наш спортсмен, — Сомов ткнул указательным пальцем в сторону Кирилла, — должен помнить.
Федор театральным жестом потряс ящик, напоминающий по виду шкатулку, возле своего уха, делая вид, что прислушивается. Внутри что-то негромко позвякивало.
— Нелегко с Петей Лыковым было сладить, — Сомов заговорщически подмигнул вмиг побелевшему Анатолию. — Смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук… — Федор крякнул от удовольствия, — а сундук в руках добра молодца!
Он любовно погладил шкатулку по крышке.
— Обожаю сказки, чес-слово. Вот пойдут у нас Иришкой детки малые, целыми днями и ночами буду их наследникам рассказывать. Анатолий Тимофеевич, вы к внукам как относитесь? Что ж на зятя родного волком смотрите? Не по-свойски это… — Сомов скорчил обиженное лицо, но ненадолго: губы тут же расплылись в широкой улыбке. — Правда, сказки врут, — он раскрыл ящик. — Нет в сундуке ни зайца, ни утки, даже яйца тухлого нет.
Федор осторожно подхватил двумя пальцами и извлек на свет старую перчатку с шипами, всю заляпанную засохшей кровью.
— Зато иголки со смертью Пети Лыкова на месте, — он потряс «варежку», и шурупы тихонько зазвенели, соприкоснувшись друг с другом. — Счастливая перчатка, проверенная! Врагов трудового народа на раз к Кондратию отправляет!.. Эй, бывший секундант! — нарком окрикнул Кирилла. — Узнаешь вещичку? Помнится, на прошлой дуэли укололся ты ею нечаянно…
Зорин давно прекратил разминку и, как зачарованный, смотрел на извлеченную из «сказочного сундучка» «варежку».
— Хватит паясничать… давай драться.
— Уж больно ты грозен, как я погляжу, — Сомов даже не глядел в сторону своего противника, любуясь шурупами, которые отныне все были одинакового бурого цвета: одни от ржавчины, другие — от засохшей крови. — Ну, драться так драться.
Федор с величайшей осторожностью, стараясь не задеть шипов, натянул «варежку» на правую руку, повертел перед глазами, удовлетворенно кивнул:
— Я готов.
Лыков, державший кейс с заготовленной для Сомова парой, отставил его за ненадобностью подальше и открыл кейс с перчатками для своего бойца. Он сдерживал эмоции, не поддаваясь на провокации врага.
«Сомов дерется одной перчаткой с давно высохшим ядом. Это хорошо. Сохранила ли паучья отрава свои свойства? Неизвестно, но нужно надеяться на лучшее. Микроскопические шансы Кирилла на победу не выросли до заоблачных высот, однако до призрачных  или крохотных  все же увеличились».
Анатолий помог Зорину натянуть «варежки» и ободряюще похлопал отчаянного парня по плечу:
— Убей урода, очень тебя прошу.
— Я постараюсь…
Сомов с усмешкой смотрел на Кирилла; тот забавно переминался с ноги на ногу, неуклюже изображая боксерскую стойку. Нет, что ни говори, а бокс — это искусство. Младший же Зорин в этом искусстве, как свинья в апельсинах.
Федор поманил противника небрежным взмахом руки:
— Смелее, юноша! Учтите, я начинаю трезветь.
Сам он никаких стоек принимать и не думал — опустил расслабленные руки вдоль туловища и терпеливо ждал атаки.
Зорин пошел на Федора, выставив вперед левый кулак. Правый он держал на уровне лица, прикрывая голову от встречного удара.
— Да не напрягай так мышцы! Ишь, сжался весь. Действуй свободней, — вновь подбодрил Сомов своего нерешительного противника.
Первый выпад — левая рука нацелена в солнечное сплетение, за ней следом правая — в подбородок — цели не достиг, Сомов легко уклонился от обоих ударов.
— Плохо, Кирюша: ни резкости, ни скорости. Ногами не забывай работать.
Юноша атаковал, нанося удар за ударом, но его кулаки каждый раз проходили в сантиметрах от Федора, двигавшегося, несмотря на опьянение, с завидной ловкостью.
— Силы совсем не бережешь, пот уже градом. Так тебя, брат, надолго не хватит…
Кирилл не реагировал на издевательские замечания Сомова — пусть болтает, что хочет. Его же дело — впечатать шипастую «варежку» в пьяную морду бывшего соратника. Переведя дух, Кирилл обрушил на Федора целый шквал ударов. Замах-удар, шаг вперед на уклоняющегося от боя противника, замах-удар, еще удар.
Пару раз напористому юноше почти удалось зацепить Сомова, но тот блокировал опасные выпады, отбив нацеленные на него шипы в самый последний момент.
— Уже интереснее. Молодец, Иваныч!
Развивая успех, Зорин набросился на противника, совершенно забыв о защите. И тут же поплатился — до того пребывавший в пассивной обороне, Сомов неожиданно контратаковал. В грудь Кирилла с силой отбойного молотка врезался огромный кулак Федора и отбросил юношу на несколько метров.
— Закон простой: раскрылся — получи.
Зорин слышал смех Сомова словно сквозь вязкий, заползающий в уши туман. Дыхание у него перехватило, а в глазах заплясали кровавые огоньки.
Лыков в сердцах чертыхнулся. Его подопечный каким-то чудом устоял на ногах, но был явно дезориентирован от болевого шока. Он не видел выступающего ему навстречу Сомова и даже не пытался обороняться. «Это конец…»
— Киря, ты чего застыл? Я же легонько и, к тому же голой левой рукой! Парализует у меня правая, — Федор с удовольствием продемонстрировал юноше шипастую перчатку. — Вот ее бояться надо по-настоящему, — он доверительно заглянул Кириллу в глаза. — Посмотри на нее внимательно, — и выставил затянутый в перчатку кулак между собой и Зориным. Медленно разжал пальцы, повернул открытой ладонью к лицу юноши. — Она опасна даже с тыльной стороны.
С этими словами Сомов резко выпрямил руку, ребром ладони заехав Кириллу в подбородок. Толчок не отличался силой, но молодой человек опять оказался застигнут врасплох. Он отшатнулся и, не удержав равновесия, комично плюхнулся на задницу.
Довольный собой Федор расхохотался:
— Клоун на ринге! Мне нравится. Чем еще удивишь? Ты же трубу притащил? Зачем? Жонглирование, эквилибр? А, понял! Ты покажешь фокусы?
Сконфуженный Зорин мигом вскочил на ноги и убежденно пообещал:
— Я найду, чем тебя удивить!
— Давно пора. Твой звездный час, Зорин, прощальная гастроль!
— Отец всегда учил меня чести и честности, — Кирилл взялся за перчатку на левой руке и принялся ее стягивать. Федор недоверчиво следил за его действиями. — А еще справедливости. Тому, что зло должно быть наказано. Ты, Федор, зло. Ради власти забыл и о чести, и о честности, — Зорин помахал снятой «варежкой» перед лицом Сомова. Тот, действительно, выглядел удивленным. — Несправедливо, что власть досталась такому бессовестному человеку.
Кирилл сжал перчатку в ладони так, что остались видны только торчащие наружу шурупы. Четыре смертоносных клыка с капельками яда на остриях.
— Я не хотел мстить. Я хотел убить себя. Не получилось. Видать, такой ход событий совершенно не соответствовал высшей справедливости. И тогда мне тоже пришлось забыть и о чести, и о честности. Но не ради власти, мне она не нужна. Ради наказания зла.
Зорин без замаха, который мог выдать его намерение, швырнул скомканную перчатку в лицо противнику. Сомов вскрикнул от неожиданности.
Но молниеносная реакция не подвела прирожденного бойца — он успел отбить опасный предмет, шурупы так и не коснулись кожи. Отразил он и последовавший затем удар: плечом поддел руку противника, и кулак Кирилла, вместо того чтобы впечататься в челюсть, прошел по касательной, лишь немного оцарапав скулу острыми шипами.
Ответ последовал незамедлительно. Взбешенный Федор нанес Зорину серию сокрушительных ударов в корпус. Юношу согнуло пополам, он заорал от нестерпимой боли — шурупы несколько раз подряд вонзились ему под ребра — но тут же захлебнулся собственным криком. Первый раунд закончился для Зорина эффектным хуком в челюсть, его Сомов провел с исключительной красотой и грацией профессионального боксера.
Лыков не поверил своим ушам, когда услышал громкие хлопки. Ирина, его дочь, возбужденно прыгала на месте и аплодировала мужу.
Федор принял аплодисменты с благодарностью. Церемонно раскланялся перед немногочисленными зрителями, потом великодушно кивнул Анатолию:
— Погляди, секундант, чего там с твоим? Нокдаун, или уже того, отмучился?
Лыков склонился над лежащим на земле Кириллом.
— Киря, Киря… Чего ж ты добился всем этим…
Анатолий не ждал ответа на риторический, в общем-то, вопрос, но молодой Зорин неожиданно пошевелил губами, пытаясь что-то сказать. Напрягая слух, Лыков с трудом разобрал:
— Я достал его?
— Нет, сынок. Пара царапин не в счет. Временный паралич лицевых мышц нам вряд ли особенно поможет.
— Значит, достал… Лыков, я убил его… как обещал…
Анатолий печально покачал головой: юноша явно бредил. Он смотрел на улыбающегося сквозь дикую боль Кирилла и не мог сказать ничего ободряющего. Лживые слова застревали в горле.
— Бом! Бом! — развеселившийся нарком весьма правдоподобно изобразил жестами, будто бьет в гонг. — Товарищи дуэлянты, выходи по одному. Второй раунд. Похоже, заключительный на сегодня.
— Сомов, он не может драться. Оставь мальчика в покое.
— В нашем подземном боксе полотенца не выкинешь. Уважаемый тесть, хорош придуриваться, поднимай бойца. Малыш сам заварил эту кашу, придется расхлебывать ее до конца.
Лыков пытался спорить, но Федор, грубо оттолкнув его, самолично поднял Зорина на ноги.
— Кирилл, я могу тебя не добивать. Честное слово коммуниста. Нужно всего лишь извиниться и пообещать навсегда исчезнуть из нашей с Ирой жизни…
— Ты уже труп, нет у тебя никакой жизни, — Зорин говорил с огромным трудом, едва разлепляя губы, но его слова услышали все.
— Ну, как знаешь…
Лыков смотрел на бледного, залитого кровью юношу, едва стоящего на ногах, и понимал, что не хочет видеть, как сильный и здоровый Сомов сейчас превратит неплохого, добродушного паренька в кусок изувеченного мяса. Рука сама собой потянулась к кобуре, но на привычном месте под мышкой ее не оказалось. Перед самой дуэлью он перецепил кобуру на голень. Дочь не нашла пистолет, когда обыскивала его, а быть может, только сделала вид, что не нашла. Все стало слишком запутанным и непонятным в этой затянувшейся трагедии… Какое ему дело до странного Кирилла, вражеского сынка, по страшной и необъяснимой глупости вызвавшего на бой соперника, которого ему ни за что не одолеть, ни при каких условиях?
Лыков не мог ответить себе. Мало-мальски логичного ответа попросту не существовало. Он пообещал найти нужные, правильные, все объясняющие доводы чуть позже, когда все закончится. А пока непримиримый враг семьи Зориных смотрел, как Федор Сомов, убежденный коммунист и проверенный в боях товарищ, размахивался, чтобы удар за ударом выбить из молодого, ни хрена в этом жестоком мире не понимающего Кирилла Зорина недолгую, наверное, глупую и очень-очень несчастную жизнь.
Лыков успел выхватил пистолет до того, как огромный кулак верного зоринского соратника врезался в лицо беззащитного парня.
— Сомов! Стоять!
Ствол плясал в руке — Анатолий никак не мог унять охватившую его дрожь.
Федор не отводил насмешливого взгляда от крохотного дамского пистолетика, теряющегося в большой ладони Лыкова.
— Вечно вы, Лыковы, играете не по правилам. А толку-то? Спасло это твоего Петю?
Где-то на периферии зрения мелькнула точеная фигурка дочери. Ирина зачем-то ухватилась за коробку от сомовской перчатки. С перепугу, что ли? Или отвлекает внимание?
— Ты не убьешь еще одного мальчишку! Убери…
Слова Анатолия потонули в грохоте одиночного выстрела. Лыков недоверчиво посмотрел на свой смешной пистолетик — неужели дрогнул указательный палец? И тяжело сполз по стене, оставляя на ней яркий кровавый след. Пистолетик, так и не сделавший сегодня ни одного выстрела, выпал из руки и глухо ударился о бетонный пол.
Они все смотрели на него. Сомов — с осуждением, в помутневшем взгляде Кирилла читалась жалость, в глазах Ирины… ее глаз он не видел, только дымящееся дуло другого  пистолета. Наверное, более быстрого. И куда большего калибра.
Как глупо! Он боялся посмотреть вниз, увидеть огромную рану, в которую превратился его живот, а еще — лужу крови, расползающуюся под его телом. Это так страшно, сидеть в луже собственной крови и ждать, когда она вытечет вся…
Когда дуло другого  пистолета исчезло, стала видна бледная маленькая Иринка, любимая дочка, еле сдерживающая слезы. «Ничего, это ничего… Она защищала мужа, так и должно быть, так и должно быть… она уже совсем взрослая…»
Все молчали; после ужасного грохота воцарилась абсолютная, непререкаемая тишина. Только нетактично громкое сердце бухало, пропуская такт за тактом…
Он ждал, когда же перед глазами, как обещано во всех хороших книгах, замелькают кадрами кинохроники воспоминания с самого раннего детства. Ему хотелось взглянуть на маму, на свою молодую, а сейчас почти уже забытую маму, такую, какой она была тогда. Хотелось увидеть новорожденную Иришку, плачущий комочек незамысловатого родительского счастья. Поднятую над головой самую первую медаль Пети… Но хорошие книги беззастенчиво врали — желанную кинохронику в это умирающее тело так и не завезли. Вместо всего правильного и нужного неведомый оператор крутил перед слипающимися глазами бывшего наркома Лыкова совсем свежее воспоминание — Кирилл Зорин обрабатывает свою перчатку слишком прозрачным и совершенно на себя непохожим ядом. Слишком прозрачный, недостаточно густой…
«Так вот за каким ядом ты ходил, Кирюшка?! А я-то, старый дурак… — запоздалая мысль, провернувшись через жернова погибающего мозга, засияла яркой, удивительно чистой звездой. — Феде — паралитик, а для себя? Уравнял, значит, шансы… Ну, хитрый сукин сын… Настоящий Зорин!»
Лыков засмеялся — от души, громко, как только мог. Превозмогая слабость, он поднял кулак с оттопыренным вверх большим пальцем. Кирилл одним уголком рта улыбнулся ему в ответ и слегка кивнул головой, словно говоря: «А ты молодец, Анатолий Тимофеевич. Варит седой котелок, значит, еще повоюем…»
Сомов тоже что-то ощутил, хотя и не понимал тягостного предчувствия, родившегося одновременно со злорадным смехом безумного старика. И все же прирожденный воин кожей почуял приближение настоящей и уже неотвратимой беды. Она заполнила его вены, текла по артериям и капиллярам, проникая в каждую клеточку, в каждый жизненно важный орган. Крошечная ранка на скуле, три параллельных царапинки, оставленных шурупами с зоринской «варежки», пульсировали с каждой секундой все сильнее, морзянкой отбивая сигнал СОС, запоздало предупреждая о неизбежном.
Чтобы заглушить пока еще непонятную, ничем не объяснимую тревогу, Федор набросился на омерзительно спокойного, безучастного ко всему Зорина. Бурлящий адреналин — лучшее средство от тяжелых мыслей. Он ожесточенно бил уже не способного защищаться юношу, вновь и вновь поднимал безвольное тело, чтобы следующим ударом отправить его на бетонный пол, бурый от пролитой крови, и снова поднять, чтобы бить, поднять и бить…
Бесконечный цикл прервался, когда Сомов, хватая ртом воздух, повалился на колени. Как и подобает настоящему бойцу, он боролся до конца. Раздирая ногтями распухшее горло, перекрывшее путь кислороду, Федор пытался встать на ноги — офицерам полагается умирать стоя… И железная воля на короткий миг победила смерть. Кирилл Зорин отказал ему в праве называться человеком чести, но умер Федор Сомов, как офицер.

* * *

Кирилл неподвижно лежал в луже собственной крови, измочаленный и полуослепший. Ирина брезгливо сморщила красивый носик и отвернулась, чтобы не видеть мерзкой картины, тем не менее, сохраняя поразительное спокойствие и присутствие духа.
Тело Сомова уже перестало биться в конвульсиях, но на губах пузырилась тошнотворного вида пена. Молодая вдова хотела что-то сказать мужу, но передумала и лишь небрежно махнула рукой: «Прощай, милый!»
Исключение Ирина сделала только для родного отца. Склонилась над тяжело дышащим Лыковым, участливо заглянула в глаза с виноватой полуулыбкой:
— Папа, а ведь я почти поверила вам… Этот ордер на арест… Зачем обманули? Вы всегда считали себя умнее других, и вот печальный финал… Я не могла не выстрелить, поймите. Федя знал, что у вас будет оружие, он бы избил меня…
— И хорошо бы, посильнее… Чтоб не встала… Чему радуешься, дура? — прохрипел Анатолий едва слышно. — Все твои мужики… сучка… на ком ты паразитировала…
Больше он говорить не мог, захлебывался кашлем; кровь текла прямо изо рта. Ирине пришлось закончить фразу за отца:
— Умерли. Я в курсе, папа. Хреново получилось.
— Что… будешь делать?
— Вернусь на станцию, соберу имущество, возьму охранников, они помогут погрузить тело Федора… — Ирина на секунду задумалась. — А потом я отвезу его на Сталинскую, где будут достойные похороны.
— Дура, дура, дура! Твои… бандюганы… только Сомова боялись… Как только узнают… что он сдох… заберут все ваше барахло… А тебя для начала… по кругу пустят… прямо тут… или чуть подальше!
Ирина побледнела. Такой сценарий ей в красивую голову не приходил.
— Вернись на станцию… спрячься… Утром езжай… прямо к Москвину… в ноги бросайся… авось жизнь и вымолишь… если сразу по горячке не расстреляют… — Лыков даже перестал кашлять и не мог поверить, что эта глупая девка на самом деле его дочь. — Теперь уйди с глаз… дай помереть спокойно…

* * *

…Режущая боль, страшно терзавшая бок и правую сторону тела, отступила, затерялась где-то. И даже слепящий свет как будто притушила чья-то милосердная рука. И в этой почти тишине, почти умиротворении, вдруг тоскливо сжалось сердце. Левую сторону груди пронзили тоненькие иглы. Несильно, вполне терпимо, но Кириллу вдруг сделалось так спокойно и жутко, как никогда в жизни. Он инстинктивно чувствовал, что надо крикнуть, позвать на помощь. Он знал, что нельзя просто лежать, надо что-то делать, бороться. Но особое чувство бесконечного одиночества перечеркнуло эти бесполезные попытки, отодвинув ненужную суету. Темнота сгустилась, оставив узкий коридор, в котором была видна лужица темной жидкости с тускло отраженной в ней лампочкой.
«…это моя кровь… никого нет… никто не поможет, — проплывали вязкие мысли. — Но такого не может быть, я молод и здоров… Почему так болит сердце? Оно никогда не болело… никогда-ааа…»

Эпилог
НОВАЯ ВЕРСИЯ

Текущая версия вашего мира устарела. Установить новую?
Да? Нет? Вы уверены? Все настройки будут изменены.
Все не сохраненные данные — потеряны…
Фиг с ним! Давай попробуем.
Насладимся несколькими столетиями тишины.

Пока индикатор загрузки медленно заполняется красным,
И в окошке процентов нехотя цифры сменяться начали,
Можно позвонить в соседнюю галактику тамошнему богу. Сказать: «Здравствуй!
Я тут заморочился с софтом. У тебя, случайно, нет свежего патча?»

Можно попить пивка, поплевать в потолок, покачиваясь на стуле —
Надо же как-то убить время. Ожидание — тяжкая штука.
На стене мерно дотикивают часы, считая июли.
Сигаретный дым тянется к потолку, принимая форму святого духа.

Очень надеешься, что эта прошивка будет в сто раз кошернее.
Зато с предыдущей было связано столько забавных случаев!
И ты уже даже начинаешь сомневаться в правильности решения.
Ведь сколько их было — этих новых версий? И все непременно глючили.

Геннадий Андреевич Москвин не смотрел на косноязычного докладчика. Но слушать слушал, хоть нудный и многословный отчет ничего, кроме зеленой тоски и неудержимой зевоты, не внушал. «Очередной неурожай на грибной плантации… труженики краснознаменного колхоза имени товарища Кирова… бла-бла-бла… невероятное стечение невероятных обстоятельств… бу-бу-бу… но временные трудности не помешают…»
Провинившийся второй раз подряд аграрий мог говорить все, что угодно, нести любую чушь, сыпать лозунгами и торжественными обещаниями, но судьба его в эту самую секунду готовилась самым кардинальным образом измениться. Однажды выбившись из грязи в князи, но не проявив на высокой должности достаточного рвения, не продемонстрировав необходимых для ответственного руководителя талантов, толстожопый боров (кстати, такую жопу он, похоже, наел в своем вечно голодном хозяйстве) после окончания затянувшегося спича совершит обратный кульбит — в грязь. Товарищу Москвину осталось только выбрать соответствующую кульбиту статью. Либо это будет вредительство, караемое высшей мерой, либо несоответствие занимаемой должности, приравниваемое в условиях вечного военного времени к преступной халатности, за которую полагался Берилаг — та же высшая мера, только сильно растянутая во времени.
Геннадий Андреевич поднял глаза и обвел взглядом кабинет, ставший за прошедшие годы таким родным. Ничего ненужного или роскошного, никаких излишеств, но каждый предмет хорош и функционален. Москвин втайне очень гордился, что интерьер узнаваем для любого, кто хоть мельком видел картину, на которой изображен был Владимир Ильич за работой в своем кабинете в Кремле. Стол с врезкой зеленого сукна (небольшой, но с многочисленными удобными ящичками для документов); серебряные подсвечники (бывало, электричество отключалось в самый разгар рабочего дня) и металлическая лампа с абажуром зеленого стекла (не врут медики, зеленый цвет, и правда, успокаивал глаза); три шкафа под потолок, заполненные книгами по истории Партии, но и не только (немалое богатство по нынешним временам); кожаные диваны вокруг длинного стола для заседаний, покрытого красной скатертью. Вот разве что пальма никак не желала расти при электрическом освещении… Можно было, конечно, заказать сталкерам искусственную, но не хотелось явных суррогатов. Со стены одобрительно смотрели портреты Маркса, Энгельса, Ленина и последнего лидера коммунистов — Зюганова. Мало того что это был тезка, так окружающие говорили, что и внешне генсеки очень похожи: те же крупные, крестьянские, словно рубленные топором черты лица, тот же упорный, целеустремленный взгляд…
Обреченного однопартийца он так и не одарил своим вниманием, зато задержался на пустующем месте, где обычно сидел приезжавший на совещания Анатолий Лыков, надежный, проверенный соратник.
«Что же ты, дорогой Анатолий Тимофеевич, так не вовремя оголил вверенный тебе северный фронт? Почитай, с самого начала стояли плечо к плечу, и вот, на тебе…» С осиротевшей Сталинской, да и с других станций севера Красной ветки приходили самые противоречивые сигналы о судьбе партийного лидера. Кроме того, долетали слухи о непозволительной для любого идейного коммуниста грызне за власть, о новоявленных претендентах на неожиданно опустевшее место и прочей подковерной непотребщине, творимой в условиях безвластия.
«Толя, Толя… Что ж ты не приехал вовремя, не обсудил все, как полагается? Неужто не нашли бы сообща выход из положения… А теперь-то время упущено. Жаль, достойный был человек, способный…»
Чрезвычайное совещание, собственно, как раз и созывалось, чтобы разобраться в идиотской ситуации на севере ветки и положить конец разброду в стройных красных рядах. Но пока представители Сталинской по каким-то неведомым причинам на заседание опаздывали (для их же блага причины для такого поведения должны быть более чем убедительные). Вот и приходилось генсеку скучать, выслушивая оправдания проворовавшихся идиотов…
Геннадий Андреевич вздохнул. Негромко, но докладчик тут же осекся и уставился на вождя, быстро хлопая заплывшими от обжорства свинячьими глазками.
— Извините, товарищ Москвин, вы что-то сказали?
Москвин и впрямь хотел сказать одно слово — короткое, но понятное всем, в том числе охране. «Берилаг!» — и неудачливого агрария тут же взяли бы под белы рученьки, да вывели в известном северо-восточном направлении. Распоряжениям предводителя подземной революции не требовалась поддержка ни закона, ни следствия, ни приговора суда, ни обвинительного заключения, ни иных пережитков прежней бюрократической системы. Слово Москвина вступало в силу немедленно и обжалованию не подлежало. Однако на этот раз слово произнесено не было — Геннадия Андреевича бесцеремонно перебил грохот, произведенный распахнувшейся дверью.
Так сюда никто и никогда не входил. Осторожный, деликатный стук секретаря Вари, быстрый и четкий доклад о визитере и его деле, затем дверь так же деликатно и совершенно бесшумно закрывалась: либо перед лицом нежданного гостя, либо за спиной своевременного и нужного товарища, в зависимости от ответа хозяина — таков был заведенный давным-давно порядок.
Молодого лейтенанта, внезапно и без приглашения возникшего на пороге кабинета, Москвин не знал, а значит, и не ждал. Двое дюжих красноармейцев из охраны, ворвавшиеся вслед за нарушителем, пытались этот порядок восстановить и скрутить дерзкого военного, однако ловкий лейтенант умело отбивался от сильных, но гораздо менее проворных стражей.
— Товарищ Москвин! — младший офицер тяжело дышал, но запыхался он явно не от этой короткой потасовки, никак не желающей переходить в полноценную драку — Государственная измена!
Охранники выдавливали его из кабинета к дверному проему. Лейтенант отчаянно отбивался, однако совладать сразу с двумя бойцами не мог и потому отступал шаг за шагом. В кабинете кроме Москвина находились еще восемь человек, но все они, трусливо вжав головы в плечи, пригнулись к столу.
— Выслушайте меня! На Сталинской восстание, вот-вот случится переворот! — незваный гость уклонился от подсечки, проведенной одним из нападавших, и в последний момент ушел от удара в челюсть. Сам он только защищался, не пытаясь ответить противникам. — Предательство…
На выручку охране неожиданно пришел (кто бы мог подумать?) блеявший несколько минут назад опальный аграрий. С грацией раскормленной свиноматки он заехал своей маленькой, пухлой рулькой под колено лейтенанту. Тот, не ожидавший коварного нападения со спины, рухнул наземь, и в ту же секунду оказался погребенным под целой грудой тел — на помощь караульным наконец пришла не особо расторопная подмога со станции.
Начальнику охраны предстоял очень неприятный разговор со своим высокопоставленным шефом, но пока генсек с искренним интересом разглядывал, как разъяренные бойцы пинают скрючившегося на земле нарушителя. Били его молча, сосредоточенно, со знанием дела.
Геннадий Андреевич настолько увлекся созерцанием притягательно-жестокого действа, что когда прямо перед ним возникла девушка, вся укутанная в черные одежды, он испуганно вскрикнул, каким-то чудом сдержавшись от позорных визгливых интонаций, и так резко откинулся в кресле, что едва не вылетел из него.
— Твою мать! — выдохнул Москвин, жадно хватая губами воздух. — Ты кто?!
— Товарищ Москвин, я Лыкова, дочь Анатолия Тимофеевича! — девушка грациозно обогнула письменный стол и припала лицом к его руке. — Геннадий Андреевич! Ради отца, вашего верного товарища, умоляю — спасите! — она горячо, почти страстно (или ему показалось?) шептала. — За мной гонятся! Наемники! С Ганзы!
— Прекратить! — генсек взял себя в руки, в голосе его привычно зазвенел металл. — Всем прекратить!
Команда предназначалась разбушевавшейся охране, дочери же Лыкова досталась успокаивающая улыбка:
— Ирина, кажется? Я ничего не путаю?
Девушка, польщенная тем, что сам Генеральный секретарь Партии помнит ее имя, зарделась.
— Вы узнали меня? Слава Богу! — перед коммунистическим лидером совсем не стоило кидаться религиозными фразочками, но растерянный Москвин оговорки даже не заметил.
— Узнал? Вряд ли. С нашей последней встречи ты сильно возмужала, — Геннадий Андреевич легко и беззаботно рассмеялся, поняв, что сморозил откровенную глупость. — Нет, ты встань, не пристало комсомолке в ногах валяться! — он помог Лыковой подняться с колен и усадил на пустовавшее до того момента место ее отца.
— Успокойся. Воды Ирине Анатольевне, кто-нибудь, быстро!
Пока Москвин хлопотал вокруг девицы, охранники толкались рядом с потерявшим сознание, избитым до полусмерти лейтенантом и безмолвно ждали дальнейших указаний. Впрочем, громкий стон, вырвавшийся из груди покалеченного военного, привлек внимание генсека.
— Чего встали, остолопы? Лейтенанта в госпиталь срочно, двух автоматчиков к нему приставить. До выяснения… Ирина Анатольевна, ты знаешь этого молодого человека?
— Геннадий Андреевич, — Лыкова попыталась подняться с места, но Москвин жестом остановил ее. — Он просто герой, он спас меня, помог добраться сюда…
Москвин заметил, что Ирина даже не посмотрела ни разу в сторону «героя». Женская благодарность, как и женская благосклонность, удивительно скоротечны… Молоденький лейтенантик свое дело сделал, молоденький лейтенантик может уходить.
«Кажется, девочка-то в отца пошла. Чуется фамильная лыковская хватка! — Геннадий Андреевич отметил это факт, скорее, с одобрением. Он уважал способных людей. Или людей, способных на все. — Жаль, что Толиной дочке дорога в большую политику закрыта. А впрочем, посмотрим…»
— Рассказывай, Ира. Обо всем и по порядку…

Геннадий Андреевич Москвин, не отрываясь, смотрел на эффектную, ухоженную блондинку, затянутую в беспросветную черноту траурных одежд, так идущих ей. Очаровательная девушка, таких немного осталось в подземном мире. Рожденные в метро недолго сохраняли свежесть быстротечной молодости: голод, тяжелый физический труд, отвратительные вода и воздух не оставляли места для красоты, высасывали из женщин даже те крупицы прекрасного, что дарила им скупая, отравленная радиацией природа.
Он слушал ее вполуха. «Переворот на Северной ветке… насильник и убийца Сомов принудил… страшная смерть отца, отмщение вражеским наймитам Зорину и Сомову… благородный лейтенант госбезопасности, сначала арестовавший вдову, а потом… с боями прорывались… ганзейские лазутчики рвутся к власти на Сталинской… ищу защиту и справедливость». Какие скучные, колючие фразы, ничего не значащие слова. Совсем не для соблазнительных, зовущих губ…
«Девочка, это мужские игры, тебе просто не повезло». Москвин вышел из задумчивого созерцания лишь единожды, когда Ирина Анатольевна Лыкова, в замужестве Сомова, положила перед ним смятый листочек, исписанный мелким, пляшущим почерком.
— Что это?
— Прошение о расторжении брака с предателем. Я хочу вернуть себе честное имя, его уважают на всем Севере ветки.
Москвин усмехнулся. Без злорадства, даже с некоторым сожалением. Пухлое личное дело, лежащее на его столе, и надписанное: «Лыков А. Т. Ст. Сталинская + Север ветки», почти не оставляло ему выбора. Замученным нищетой «северянам» надо было дать крови. Но ненавистного всем партийного лидера было не найти, а вот дочь, как выясняется…
«Эх, кровожадный пошел нынче пролетариат… Довел ты народ до ручки, уважаемый Анатолий Тимофеевич, а отвечать придется дочери. Нехорошо, несправедливо. Но принести жертву придется, надо успокаивать бунтующую чернь… Жаль, Иришка, очень жаль…»
— Ах, вот что привело тебя сюда? Дела семейные? — Геннадий Андреевич всем своим видом источал благодушие и открытость.
Его взгляд прошелся по изящному изгибу шеи Ирины. Задержался на высокой груди, красиво подчеркнутой плотно облегающей тканью. Опустился ниже, и… с сожалением уперся в стол. «Или дать девочке шанс? Скажем, в память о прежних заслугах отца?»
— Товарищи, — Москвин обратился к присутствующим на совещании заместителям. — Как считаете, стоит уважить просьбу Ирины Анатольевны? — Он нарочно не назвал фамилию девушки — пусть лизоблюды поломают голову над весьма нетривиальным вопросом, имеющим далеко идущие политические последствия.
Лизоблюды мудро молчали: вопрос о признании либо непризнании новых лидеров Сталинской, называющих себя последователями Ивана Зорина и Федора Сомова, был все еще не решен. Если Сомов герой, то быть пусть и худому, но миру. А если Сомов предатель, свергнувший легитимного правителя Лыкова, то прольется на Севере ветки кровь — восстановление законной власти редко без нее обходится. Но, как ни крути, прошение Лыковой-Сомовой совсем не вовремя.
— Сложный вопрос ты задала, непростой. Смотри-ка, не готово наше Политбюро с бухты-барахты решать бракоразводные задачки. Это же семейное право, а не политика, — в голосе Москвина не было и тени насмешки, но все насторожились, пытаясь угадать: чего хочет от них генсек. — Ну, будь добра, подожди в приемной, пока мы пошушукаемся. А чтобы ты не заснула, вот тебе, почитай, — Геннадий Андреевич взял из книжного шкафа небольшой томик и вложил его в руки Лыковой.
Ирина спокойно закинула ногу на ногу, стараясь покомфортнее устроиться на неудобном стуле. За дверью кучка старперов решала ее судьбу. Девушка вспомнила блестящие от пота залысины Москвина, его бегающие, маслянистые глазки за толстыми линзами очков… Не они  решают, а он!  Единоличный правитель, царь и бог. Судья и палач. Но девушка ясно заметила алчный интерес, который вспыхнул во взгляде генсека. Кажется, жены-то у него нет? Да, отец в который раз оказался прав и подсказал нужное решение. Она знает, что делать. В этот раз она победит, обязательно победит…
Прошло четверть часа, и Ирине стало скучно. Лыкова не любила читать, это занятие казалось ей напрасной тратой времени, которое с большей пользой можно потратить на иные развлечения. Чтобы чем-то себя занять, она открыла книжку, что дал Москвин. Похоже, чтение — это единственное, что могло помочь хоть как-то скоротать время, потому что разговаривать с серой мышкой, судя по всему, секретаршей, которая, не поднимая головы, заполняла бумажки, не хотелось. На потертой обложке коричневатого цвета названия было не разобрать, но чуть пожелтевшие листы плотной атласной бумаги сохранились отлично. Девушка раскрыла безымянную книгу, в глаза ей тут же бросился красный штамп станционной библиотеки «Изъять из книжного фонда. Допуск „А“. Категория „Неблагонадежный автор“». Интересные же вещи читает товарищ Москвин… Так, что же тут дальше? С первого разворота на нее весьма скептически смотрел улыбающийся очкарик, а поверх его фотографии небрежным почерком было написано: «Друзьям-соавторам Элоне, Андрею, Павлу и Косте от Майка».
— Тридцать микросентябрей в час. Стихи, — прочитав название, Ирина очень удивилась: как это понять? Ведь сентябрь — месяц… откуда же их может быть тридцать в час? И зачем генсек дал ей такую  книжку? Проверяет? Может быть, и читать ее не надо?
Она подавила зарождающуюся тревогу и вспомнила, что где-то слышала, как можно гадать по книгам: закрыв глаза, берешь любую страницу, а строчка, в которую ткнешь наугад, и есть предсказание! Пожалуй, стоило проверить. Ее палец остановился на последней строке маленького стихотворения:

этот мир, как троя, разрушен весь:
нам остались лишь прах и тлен,
здесь теперь (смирились мы) место есть
для ахиллов — не для елен.
красота спасти не смогла опять
ни других, ни себя от зла.
не мечтай сегодня еленой стать,
потому что сгоришь дотла.

01.08.2012
«Что это может означать? Сгоришь? И почему все имена написаны с маленькой буквы?»
Но подумать об этих странностях девушка не успела — из книжки выскользнул сложенный в узкую полоску листок. Лыкова подобрала его с пола и машинально развернула.
Бланк и официальная «шапка» резанули по глазам. Она хорошо их запомнила, ведь совсем недавно точно такой же ордер ей подсунул отец. И по содержанию обе бумаги не слишком-то отличались: в этой тоже речь шла об аресте и расстреле изменника делу Партии Тимофея Калашникова, шпиона Ганзы и врага народа. Но если в том, поддельном, и подпись была поддельная, то тут сомневаться не приходилось: бумагу подписал лично Москвин Г. А. Через угол шла размашистая надпись красным карандашом: «К исполнению!».
Ирина, прямая, как стрела, и напряженная, как тетива, сидела в приемной на неудобном, скрипучем стуле для посетителей. Ее сотрясала мелкая, противная дрожь, которую вызывает неизбывный страх. Страх умереть. Она опять оказалась на краю, у последней черты. И чем ближе пропасть, тем сильнее желание жить. Выжить. Любой ценой. Но жизнь ее держал в своих руках человек, который из смертных приговоров делал книжные закладки для любимых стихов…
Геннадий Андреевич еще раз представил себе дочку Лыкова — на коленях, страстно целующую его руку. Правда, в этот раз на красавице было значительно меньше одежды… Эх, если бы только она сделала это от любви. Но ведь такого никогда не будет… Вздохнув, генсек закрыл папку с личным делом Лыкова. Красным карандашом написал на уголке: «К исполнению» и поставил два восклицательных знака.
— Ну, так что же, товарищи члены Политбюро? Вернемся к вопросу об урожайности грибных ферм? — произнес он.

* * *

— Ой-й, Сиплы-ый…
Трое мужчин быстро продвигались по техническому туннелю к тщательно запрятанному схрону.
— Вот возьмем товар, продадим, я сразу помыться пойду, — лысоватый мужичонка запнулся — неудобный ящик то и дело бил его по бедру.
— Ага, — глухо согласился Сиплый, поддерживающий груз с другой стороны. — Дурак ты, Хиля, со своим мытьем. Я — в бар… и к девкам, м-мать!
Из-под ноги бандита вылетел обломок трубы и с металлическим звоном откатился в сторону.
Идущий впереди остановился и направил луч фонаря в лица своим спутникам.
— Звиняйте, Шекспир Иваныч. Не удержался, — заблеял Сиплый. — Грязи накидали, чуть не навернулся…
Ведущий ничего не сказал и двинулся дальше, водя лучом фонаря по сторонам. Губы второго несуна поджались, лоб сморщился, а глаза, описав взглядом плавную дугу, уперлись в ящик, мол, пока обошлось, потащили дальше.
— Я вот к Ритке пойду, — шепотом продолжил Сиплый. — В тот раз… ой!
Деревянный ящик уперся в ногу их предводителя.
— Что там, Шекспир Иванович?
Ведущий стоял посреди туннеля и рассматривал что-то перед собой.
— Хиля!
Лысоватый бандит, опустив свой край ноши на пол, быстро выглянул из-за плеча предводителя. Перед бандитами лежал юноша лет двадцати. На его чудовищно опухшем, разбитом лице запеклась черная кровь. Одет он был только в рваные штаны, так же со следами крови, на правой руке — гладиаторская «варежка». Понять, дышит он или давно умер, было нельзя: грудная клетка, покрытая синяками и несколькими глубокими рваными бороздами, не шевелилась. Руки безвольно распластались по грязному полу туннеля. Но тянущиеся за парнем борозды, процарапанные шурупами «варежки», ясно указывали — путник направлялся в сторону бандитского схрона.
— Трупак, значит, — Хиля деловито причмокнул и покосился на Шекспира.
— Проверь, — тон старшего был спокоен и повелителен.
— Айн момент, — мужичок присел рядом с телом и начал обшаривать карманы.
— Пульс проверь, придурок!
— Пар-дон, — пальцы Хили быстро легли на шею лежащего. — О! Пульс есть, только очень слабый.
— Хорошо. Грузите его на ящик, и идем дальше.
Глаза Сиплого округлились, а Хиля и вовсе не смог сдержаться:
— Что, еще и этого тащить?! Он же почти труп!
Шекспир Иванович не удостоил его ответом и молча проследовал мимо.
— Сиплый, — мужичок обратился к напарнику. — Ты-то хоть скажи…
— А чего… Парень вроде нетяжелый… допрем.
— Во блин! — проворчал Хиля, подтаскивая ящик к юноше. — Давай его поперек, что ли, положим? Только «варежку» надо снять, а то поранимся еще ненароком, во глупо будет…
Шурупы перчатки с шорохом задели бетон пола. Бандиты с трудом подняли непослушное тело и положили его на деревянную крышку.
— Зачем он ему? — как бы про себя сказал Сиплый.
— Может, в рабство, а может, на выкуп…
— Да кому это кусок дерьма нужен?! Говно, оно и есть… — бандит опасливо посмотрел в сторону удаляющегося Шекспира. Тот совсем не жаловал ругань и разного рода словесные выкидыши.
— Ладно, на счет «три»: и-и раз…
Деревянные бруски ручек ощутимо впились в ладони, вдавливаясь все глубже и глубже. Вес ноши заметно увеличился. Ящик теперь приходилось нести строго горизонтально, иначе полуживой незнакомец сползал и норовил упасть.
И ни один из подручных не видел, как идущий впереди Шекспир по-волчьи скалил желтые, прокуренные зубы. Такая улыбка, должно быть, была у пещерного человека, впервые догадавшегося привязать к палке камень. У средневекового отравителя, перекатывающего в пальцах флакон с цианидом. Или, — что уж там далеко ходить за примером? — у жителя Московского Метро 2033 года, неожиданно обнаружившего в заброшенной подсобке целый ящик пластида.
Холодная, хищная, многообещающая улыбка.
Он уже знал, что будет делать с этим человеком…

От автора

Под псевдонимом «Тимофей Калашников» объединились четыре писателя. И все же у книги, которую вы держите в руках, лишь один автор: самобытный, полноценный, со свойственной только ему манерой письма и характерными «фишками». Пусть даже этот автор «в быту» и говорит четырьмя голосами. Так давайте послушаем! 

Константин Баранов.  «Давным-давно, в далекой-далекой Галактике бушевали…» Ну, может, и не так давно, а где-то два года назад, и не в далекой Галактике, а во вполне близкой и родной Вселенной Метро 2033, в разделе «Креатив», бушевала Война Минусов. Честные и благородные авторы насмерть бились с армий форумных троллей. У последних было страшное оружие под названием Минусомет, которым они опускали в рейтинге истории и рассказы неугодных авторов. В кровавых битвах этой давней войны я и познакомился с Элоной, Андреем, Павлом и Майком.
Андрей Гребенщиков.  Несмотря на уже вышедший в серии и достаточно тепло встреченный роман «Метро 2033: Ниже ада», написанный сольно, меня всегда привлекала идея собрать сильных авторов и сообразить что-нибудь сногсшибательное на четверых-пятерых. Досоображались мы до проекта под названием «Распятие грешников».
Константин.  Это была серия из рассказов, объединенных единым сюжетом, но каждая история была написана отдельным автором. Читателям предлагалось угадать автора каждой истории, получив за это приз в виде энного количества патронов. Так получилось, что я самым первым откомментировал все работы и отгадал большинство авторов. Кто знает, может, именно этот факт сыграл свою роль, когда меня пригласили участвовать в аналогичном проекте, в итоге вылившимся в «Изнанку»?
Элона Демидова.  Работа над «Распятием» дала кроме массы положительных эмоций очень много опыта…
Андрей.  …выражающегося в том, что «в гробу я видел радости руководства творческими людьми» — более изматывающего и неблагодарного занятия придумать просто невозможно! (смеется) . Одним словом, закончив эту работу на одной силе воле и зверских матах, я зарекся от совместных проектов до конца жизни.
Элона.  Да, опыта. И его было настолько много, что когда после его окончания Павел предложил написать новую историю — про Красную ветку, я без долгих раздумий согласилась. Тем более что сама в тот момент носилась с сюжетом о Невидимых Наблюдателях, но у моей истории не было начала. Мысль объединить и переплести два сюжета показалась крайне заманчивой. Уговорив-таки Андрея (который тогда как раз заканчивал «Ниже ада») и заручившись согласием Константина (он только опубликовал рассказ «Снайпер», вошедший в сборник «Последнее убежище»), наша «великолепная четверка» приступила к работе. Конечно, не подлежало сомнению, что эпиграфы по доброй традиции нам будет писать Майк.
Андрей.  Я поставил единственное условие: «руководить сумасшедшим домом для одаренных пациентов не буду даже под страхом термоядерной войны». Отчаянно смелая Элона без лишних разговоров взвалила все чудовищное бремя на свои хрупкие плечи и, усадив четверых мужиков-соавторов на шею, потащила махину под названием «Изнанка мира» в светлое будущее. И ведь дотащила, за что ей теперь честь и хвала! У проекта много авторов, очень много помощников и доброжелателей, но лидер только один. Очень достойный и умелый вожак, доказавший все и всем своим трудолюбием, упорством, терпением и, конечно, талантом.
Элона.  Естественно, поначалу случались моменты недопониманий и даже обид, но мы смогли их обсудить, преодолеть, и они не разрушили наш творческий союз. Хочу поклониться за это моему учителю Виктору Толкачеву. Светлая ему память. И особенную благодарность хочу высказать редактору серии Вячеславу Бакулину — без его знаний, опыта, творческой помощи и моральной поддержки книга никогда не увидела бы свет!
Павел Старовойтов.  Может, роман в итоге и вышел чересчур кровавым, может, сюжетная линия расстроит кого-то из фанатов серии, но как бы там ни было, дело пошло. Костяк «Изнанки» сформировался и начал обрастать «мясом»: колоритными второстепенными персонажами, художественными «фотографиями» локаций и разветвленностью сюжетных ходов.
Элона.  Как-то само собой распределились роли (считаю, что это была главная составляющая успеха): Паша живописал приключения главного героя, Костя взялся за батальные сцены, драки и тому подобный экшн, Андрей превратил Анатолия Лыкова, поначалу второстепенного героя, в знаковую фигуру нашего повествования, а мне досталась общая разработка сюжета, мотивировок, психических коллизий героев, состыковка кусков между собой и, естественно, женский образ Ирины Лыковой. Однако в процессе работы над характерами героев они, как это иной раз бывает, зажили своей жизнью. Наш Кирилл Зорин проявил недюжинную силу характера, и убивать его стало жаль. Да и вообще, сюжет «Изнанки мира» подвергался настолько значительным переделкам, что часть написанного текста осталась за рамками публикации, только в сетевом варианте. Но мы обязательно допишем этот фанфик на самих себя.
Андрей.  Почему именно «Изнанка мира», откуда взялось это название? Вы держите в руках Лицевую сторону истории, представляющую собой политический боевик (честно скажу, не люблю этот жанр, но нам, я верю, удалось написать политический боевик с человеческим лицом — увлекательно и без присущей политике головоломной скуко-нуди). Эта книга кажется самодостаточной и логически завершенной. Однако все не так, как видится на первый взгляд… Есть у рассказанной истории второй, изнаночный слой, скрывающий…
Хм, а стоит ли так просто, без боя, выдавать секреты? «Бумажный» роман подарил вам лишь один из возможных финалов, рассказ о событиях с точки зрения политического боевика, где все приближено к реальности и обыденному здравому смыслу. Хотите увидеть, как политбоевик превратится в мистическое приключение, богатое новыми сюжетными поворотами и ранее никогда не виданными персонажами — героями и монстрами, наполненное аллюзиями ко многим книгам серии, раскрывающее секреты, мучавшие вас очень и очень давно? Добро пожаловать на портал www.metro2033.ru, и в разделе «Литература» вы обнаружите другую «Изнанку мира», ее Теневую сторону — особый, но очень уважительный взгляд на нашу серию. Запомните — история станет другой  с нулевой главы!
Тимофей Калашников.  В завершении этого несколько сумбурного, но очень искреннего «интервью» осталось сказать немногое: подготовлен список всех тех, кто помогал в создании и продвижении «Изнанки». Это основатель серии, ее ведущий редактор, коллеги по творческому цеху, жители Портала, хорошие друзья и знакомые. Четыре листа фамилий и ников… Формат послесловия не позволит даже просто перечислить их на этих страницах, но уйти без благодарности не должен никто! Перечень всех тех, кого хочется поблагодарить от всего сердца, обязательно появится на портале www.metro2033.ru. Пока же: друзья, ОГРОМНОЕ ВАМ СПАСИБО!